Джесси Келлерман - Чтиво

Не дождавшись вентилятора, Пфефферкорн вновь позвонил портье.

— Сейчас, мсье, — ответил тот.

Грохот не смолкал. На стене лихо подпрыгивал портрет Жулка. Пфефферкорн залез на кровать и снял его с крючка. Потом забарабанил в стену.

— Уже поздно! — крикнул он.

Грохот смолк.

К полуночи Пфефферкорн оставил ожидания. В блаженной тишине откинул одеяло и растянулся на простыне, памятуя, что не за горами пять часов утра.

Утром, выслушав прогноз погоды и хоровое чтение, он спустился к администратору. Вахту нес портье, дежуривший в день приезда. Первым делом Пфефферкорн сунул ему купюру.

— Мсье должен приобщиться к утреннему буфету.

— Не премину. Но сначала вот что: я хочу поменять номер.

— Проблема, мсье?

— Не одна. Раз десять, не меньше, я просил другой вентилятор. Что, непосильная задача? Видимо, так. Поэтому я хочу переехать.

— Мсье…

— Соседи ужасно шумят. Похоже, за стенкой живет пара перевозбужденных горилл.

— Мсье, я весь опечален. Это невозможно.

— Что?

— Нельзя обменять.

— Почему?

— Нет свободных номеров, мсье.

Пфефферкорн посмотрел на доску с ключами.

— Что вы мне сказки рассказываете? Вон, на всю гостиницу десяток постояльцев, не больше.

— О желании переехать следует уведомить за полгода, мсье.

— Вы издеваетесь, что ли?

Портье поклонился.

Пфефферкорн достал десять ружей. Купюра исчезла в рукаве администратора, но сам он не шевельнулся. Пфефферкорн сунул еще банкноту. Тот же результат. Скормив еще десятку, Пфефферкорн всплеснул руками и пошел в столовую.

— Доброе утро, дружище! Что стряслось?

Пфефферкорн рассказал.

— Аха. — Фётор нахмурился.

— Неужели вправду переселиться можно лишь через полгода?

— Это еще скоро, дружище.

— Господи.

— Не пугайтесь, — сказал Фётор. — Сегодня вас ждет отменное развлечение.

— Сгораю от нетерпения.

Совершили обход присутствий. Все встречи заканчивались одинаково: обещание докладной записки, потные объятия, труйничка. Между визитами осмотр достопримечательностей. Новые музеи, новые мемориалы. Практически на каждой улице висела мемориальная доска, увековечившая какое-либо мимолетное событие народной революции. Там, где доски не было, из земли торчала железная табличка:

МЕСТО ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО ДЛЯ БУДУЩИХ ИСТОРИЧЕСКИХ СОБЫТИЙ

Доска на обветшавшем доме извещала:

ЗДЕСЬ НАРОДНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ НАВЕКИ ИЗМЕНИЛА К ЛУЧШЕМУ ДОЛЮ ЗЛАБСКОЙ ЖЕНЩИНЫ

Фётор и Пфефферкорн вошли в стрип-клуб. Официантка чмокнула Фётора в щеку и принесла бутылку труйнички. Нещадно гремела техномузыка.

— Нравятся титьки? — крикнул Фётор.

— Как всякому! — ответно крикнул Пфефферкорн.

— Каждый день сюда хожу! — крикнул Фётор.

Пфефферкорн кивнул.

— В Америке по-другому, да? — крикнул Фётор.

— Я не американец! — крикнул Пфефферкорн.

Отличие имелось: посетители и стриптизерши были в равной степени голы.

— Наш коллективный принцип равенства! — кричал Фётор. — Женщина снимает деталь одежды, и мужчина обязан ответить тем же! Справедливо, да? — Сунув пять ружей в стринги извивавшейся девицы, он стал расстегивать рубашку. — Ваше здоровье.

В Западной Злабии гвоздем программы всякого праздника было посещение могилы царевича Василия. Пфефферкорна, ожидавшего узреть нечто грандиозное, удивила скромность захоронения. В гуще оживленных улиц притулилась маленькая мощеная площадь, в центре которой росло чахлое деревце.

ЗДЕСЬ В ВЕЧНОМ СНЕ ПОКОИТСЯ ВЕЛИКИЙ ГЕРОЙ ОТЕЦ И СПАСИТЕЛЬ ДОСТОСЛАВНОГО ЗЛАБСКОГО НАРОДА

ЦАРЕВИЧ ВАСИЛИЙ

«УЗРЕЮ ЛИК ТВОЙ — И СЕРДЦЕ МОЕ НАБУХАЕТ КОРНЕПЛОДОМ, ОСИРОТЕВШИМ КОЗЛЕНКОМ БЛЕЕТ ОБ УТРАТЕ»

(ПЕСНЬ СХХ)

Фётор склонил голову. Пфефферкорн тоже.

— В следующем месяце мы отмечаем пятнадцативековой юбилей поэмы. Будет незабываемое празднество. — Фётор лукаво улыбнулся. — Может, задержитесь, а?

— Не все сразу, — ответил Пфефферкорн.

По дороге в Министерство двойного налогообложения они миновали толпу, стоявшую перед ветхой дощатой лачугой.

— Дом нашего дорогого почившего вождя, — сказал Фётор.

Пфефферкорн постарался изобразить подобающую скорбь.

— Идемте. — Фётор стал проталкиваться сквозь толпу.

В лачуге было градусов на двадцать жарче, чем на улице. В комнате огородили мебель и расставили пюпитры с фотографиями, на которых Драгомир Жулк ораторствовал, хмурился, салютовал. Щелкали громоздкие двухобъективные зеркальные камеры советской эпохи — посетители фотографировали письменный стол, на котором еще остались авторучка, ежедневник и помятая жестяная кружка с чаем на донышке. В подсвеченном стеклянном ящике лежал зачитанный экземпляр «Василия Набочки». По периметру комнаты выстроились солдаты — прикладами «Калашниковых» они подгоняли очередь, которая по кругу двигалась вдоль веревки, огораживавшей центр комнаты, где в обитом мешковиной гробу покоился набальзамированный труп Жулка. Смаргивая пот, Пфефферкорн во все глаза смотрел на мертвеца. Звенело в ушах, кружилась голова. Вот человек, которого он убил.