Джесси Келлерман - Чтиво

— Ну, что скажешь?

— По-моему, очень мило.

— Ну, папа. И все? Ну, папа же!

Они стояли в столовой огромного дома, который дочь хотела купить. На улице риелтор разговаривала по телефону.

— Что она имела в виду, упомянув «отличный костяк»? — спросил Пфефферкорн.

— Широкие возможности для перестройки.

— А так чем плохо?

— Не плохо, но по чужому вкусу. Обычная практика. Всегда происходит какая-то переделка.

«Интересно, откуда она это знает?» — подумал Пфефферкорн, всю жизнь снимавший квартиры.

— Тебе виднее.

— Думаю, эту стену можно сломать. Получится открытая кухня. Представляешь, как здорово для вечеринок? Конечно, столешницы надо заменить.

— Ну да.

— Значит, тебе нравится?

— Мне нравится, что ты счастлива.

— Очень. Правда. Вообрази, как хорошо тут будет детям.

Впервые дочь заговорила о детях. Пфефферкорн принципиально не касался этой темы. Решать ей. Сейчас в душе его поднялась буря неописуемых чувств.

— По-моему, чудесный дом, — сказал он.

— По-моему, тоже.

— И я хочу… — Пфефферкорна охватило возбуждение игрока, идущего ва-банк, — чтобы это был мой подарок.

Дочь вытаращилась:

— Папа! Я ж не к тому…

— Знаю, — сказал он.

— Нет, нельзя. В смысле, Пол не согласится.

— Твоя задача его обработать.

— Пап, ты серьезно?

Пфефферкорн кивнул.

— Ой-ой-ой.

— Что с тобой, милая?

— Нет, ничего, просто я так рада. — Дочь обняла его. — Спасибо.

— На здоровье.

— Спасибо огромное.

— Не за что, — уже не так уверенно сказал Пфефферкорн. — Э-э… милая…

— Что, папа?

— Я забыл спросить цену.

Дочь назвала сумму.

— М-да…

— Ей-богу, это дешево даже без торга.

— Угу.

Дочь разомкнула объятие:

— Ты не обязан этого делать.

— Я так хочу.

Она снова его обняла:

— Я очень-очень тебя люблю.

Пфефферкорн постарался вспомнить, сколько ему причитается за новую книгу. Хватит гонорара или придется брать ссуду? В недвижимости он ни бельмеса. В любом случае без книги ни черта не выйдет. Сейчас в ней девяносто девять слов, включая заголовок и посвящение. Может, таким диковинным подарком он подсознательно пытается себя расшевелить к работе? Или просто невыносимо дочкино огорчение? Свадьбой задана высокая планка, которой надо соответствовать. Пфефферкорн отстранился, чтобы дочь не уловила буханье его сердца.

— Папа, тебе нехорошо?

— Все в порядке.

— Ты что-то позеленел, — сказала она. — Давай-ка присядь.

Пфефферкорн помотал головой. Сумел выдавить улыбку:

— Один вопрос.

— Да?

— В какой комнате меня поселят, когда я одряхлею и буду ходить под себя?

— Прекрати.

— Понятно. Меня сбагрят в богадельню.

— Папа, хватит.

— Ладно, ничего.

Успех одновременно возвеличил и подкосил преподавательский авторитет Пфефферкорна. С одной стороны, возникла длинная очередь желающих записаться на его курс. Он получил возможность отбирать студентов. Однако в классификации литературных типов наметилась досадная диспропорция. Теперь в ней превалировали надменные снобы, скептически взиравшие на усилия того, кто сколотил состояние на чтиве, поведать им о подлинной литературе. Даже благоприятные отзывы об их творчестве служили поводом для презрения, сигналом о смерти непредвзятой критики. Мелочи вроде того, что его первая работа являет собой художественное произведение, никого не интересовали. О том романе никто не слышал. Иногда Пфефферкорн задумывался, не лучше ли вновь стать пастырем анемичных девиц.

Нынче обсуждался рассказ о человеке на закате жизни. Старик обихаживает цветущий сад, не замечая в том издевки над собственным увяданием. Потом смотрит фильм, где представлена жизнь цветка от семечка до засохшего стебля, в ускоренной съемке длящаяся секунды. Этапы цветочной жизни описывались чрезвычайно подробно. Заканчивался рассказ обрывком непонятного диалога.

Бенджамин, двадцатилетний автор сочинения, на семинар явился в шляпе «хомбург». В описании старости он ограничился убийственными деталями ветшания мужского тела, бесспорно проявив изрядные познания в артрите и сбоях мочеполовой системы. Однако никаких чувств, ни малейшей попытки проникнуть в душу старика. Казалось, автор уложил героя на стол патологоанатома, да там и оставил. Мягкая критика Пфефферкорна встретила яростный отпор со стороны Бенджамина и орды его единомышленников. От его трактовки несет нафталином, заявили они. К черту писателей, которые все разжевывают. Пытаясь защититься, Пфефферкорн цитировал любимых представителей авангарда и постмодерна, в чьих творениях, внешне бесстрастных, пульсировала живая человечность.