Джесси Келлерман - Чтиво

— Интересно. Когда я тебя превратно понимаю, я глупый, а когда заблуждаешься ты, это резонное предположение. Почему так?

— Потому что.

— Ясно.

Пфефферкорн обменял билет, и десять блаженных дней они провели в чревоугодии, веселье и плотских утехах. Любовь их обрела живительную дикость, они согласно отринули прелюдии и просто наслаждались друг другом. Имя Билла возникало нечасто и произносилось с этакой отвлеченной приязнью, словно речь шла об общем друге или персонаже обоим понравившейся книги. Треугольник развалился в прямую линию, тянувшуюся от сердца Пфефферкорна к сердцу Карлотты.

Она сама отвезла его в аэропорт.

— Прошу, давай не будем снова ждать целый год, — сказала Карлотта.

— Вовсе не думал.

— Могу и я приехать.

— Излишние хлопоты.

И впрямь излишние, поскольку теперь раз в месяц-другой он мог позволить себе перелет через всю страну. Вскоре Пфефферкорн стал почетным клиентом авиалинии — компенсация за длительную экономную жизнь — и подружился со стюардессами, которые иногда пропускали его без билета вообще или сажали на свободное место в салоне бизнес-класса. На выходе из аэропорта его всегда ждал припаркованный «бентли» с Джеймсоном за рулем и охлажденной сельтерской на заднем сиденье.

Лос-Анджелес все больше нравился. Как всякий город, он выглядел гораздо милее, когда есть деньги. Карлотта водила его в дорогие рестораны. Они ходили по бутикам. Посещали морской клуб, членами которого состояли супруги де Валле. Прежде Пфефферкорн никогда бы не согласился на подобные развлечения, стыдясь своего безденежья. Кстати, и сейчас чаще рассчитывалась Карлотта — ей как-то удавалось незаметно оплатить счет, но теперь это меньше беспокоило: случись ей забыть кредитку, он всегда мог спасти положение. Говорят, деньги дают свободу, и в бытовом смысле это было верно: теперь стали открыты прежде недоступные заведения и возможны прежде немыслимые покупки. Однако деньги давали и другую свободу, не столь заметную. Они развивали самоуважение, избавляли от чувства неполноценности. Иногда было стыдно оценивать себя по столь грубым, кондовым меркам. Однако неловкость быстро проходила, и Пфефферкорн вновь радовался жизни.

— Ты не обиделся, правда, Артур?

— Ничуть.

Было субботнее утро за три недели до свадьбы дочери Пфефферкорна; только что Карлотта сказала, что не приедет на бракосочетание. На тумбочке поднос с остатками завтрака. Витает аромат крепкого кофе. Пфефферкорн поерзал под простыней, и развернутая газета соскользнула на пол. Он хотел ее поднять, но Карлотта его удержала:

— Пусть валяется.

Оба расслабились.

— Спасибо, что пригласил, — сказала Карлотта.

— Дочкина идея.

— Ну вот, теперь чувствую себя совсем виноватой.

— Думаю, она не заметит. Вся в себе.

— Она же невеста.

— Я не в укор, — сказал он. — Но она не расстроится.

— Может, поехать… — неуверенно сказала Карлотта.

— Не надо, раз не хочешь.

Помолчали.

— Хочу и не хочу, — сказала она.

Пфефферкорн не ответил.

— Будет тяжело увидеть ее взрослой.

— Понимаю.

Карлотта покачала головой:

— Дело не в том, что почувствую себя старой. Нет, и в этом тоже, но я другого боюсь.

Помолчали.

— Делаешь выбор, — сказала она, — только не знаешь, чем через двадцать лет он откликнется.

Пфефферкорн кивнул.

— Я сама так решила. Сама. Билл пытался меня переубедить, но я не раздумала.

Помолчали. Что-то мокрое стекло по его плечу.

— Ну что ты, — сказал он.

— Извини.

Он отвел волосы с ее лица, поцеловал в щеку, потом в другую.

— Думаешь, еще не поздно? — спросила она.

— Все возможно.

Карлотта рассмеялась и вытерла слезы:

— Да здравствует современная медицина.

— Хочешь затеять прямо сейчас, да?

— Пожалуй, нет, — сказала она.

— Предприятие весьма хлопотное.

— По слухам.

— Уж поверь.

— Вот и Билл всегда отмечал. Какой ты потрясающий отец.

— Ему-то откуда знать?

— Мы восхищались, как ты один справляешься.

— Не было вариантов.

— Не скромничай.

Он промолчал.

— Наверное, иногда ты думал, что все могло сложиться иначе, — сказала она.

Пфефферкорн не ответил. Тридцать лет он избегал этого вопроса и лишь теперь, когда ответ стал не важен, вроде бы успокоился.

— Прости, — сказала она.

— Ничего.

Потом лежали молча. В доме было неслыханно тихо. Ни скрипа половиц, ни вздоха кондиционера. Так и задумывалось, говорила Карлотта. Покой и тишь, уединенность и безлюдье. Весь особняк был сверхнадежно изолирован, особенно хозяйская спальня. Хватит уже так ее называть, говорил себе Пфефферкорн. Пусть будет «ее комната». А то и просто «наша». Да бог-то с ним, это детали.