Джесси Келлерман - Чтиво

— Не прикасайся ко мне.

Пфефферкорн окаменел. В животе екнуло. Мелькнула мысль: зачем только отдал ключи от машины, сейчас бы развернулся и был таков.

— Ну ладно, я поехал, — сказал он.

— Я не в том смысле, — сказала Карлотта, — просто вся мокрая.

Пес радостно тявкнул, подбежал и стал совокупляться с ногой Пфефферкорна.

— Боткин! — прикрикнула хозяйка. — Боткин! Дай ему пинка, чтоб понял.

Пфефферкорн ласково отстранил собаку и присел на корточки. Пес опрокинулся навзничь, подставив брюхо.

— Надо было позвонить. — Пфефферкорн погладил собаку и встал. — Извини.

Оба улыбнулись.

— Артур, милый Артур, — сказала Карлотта. — С возвращением.

— Хесус, познакомьтесь с моим добрым другом: Артур Пфефферкорн. Артур, это мой танцевальный партнер Хесус Мария де Ланчбокс.

Молодой человек в шелковой, до пупа расстегнутой рубашке поклонился, явив смуглый мускулистый торс.

— Очень приятно, — сказал Пфефферкорн.

Танцор вновь поклонился.

— На сегодня хватит, — решила Карлотта. — В понедельник как всегда?

— Сеньора. — Хесус Мария изящно пересек танцзал, собрал сумку и, в третий раз отвесив поклон, скрылся за дверью.

Карлотта полотенцем обтерла шею, из бутылки прихлебнула витаминизированную воду.

— Что? — спросила она, заметив хмурый взгляд Пфефферкорна вслед танцору.

— Ты с ним… э-э…

— Ох, Артур, — прыснула Карлотта.

— Меня это не касается, — сказал он.

— Артур, пожалуйста. Ты и впрямь глупый. Он же голубее неба.

Пфефферкорн облегченно выдохнул.

— Однако с чего тебе сетовать? — продолжила Карлотта. — Сам-то сгинул.

— Прости.

— Я тоже виновата, — вздохнула она. — Мы как дети, ей-богу.

Пфефферкорн улыбнулся.

— Сейчас приведу себя в порядок, — сказала Карлотта, — и ты мне все расскажешь.

Ужинали в том же итальянском ресторане — пили то же дивное вино и уминали пасту. Карлотта была необыкновенно хороша, мерцающие свечи смягчали ее лепные черты.

— Наверное, ты весь в делах, — сказала она.

— Иногда.

— Ты приезжал. В книжном магазине я видела афишу.

За ужином Пфефферкорн чуть расслабился, однако под ее немигающим взглядом страх его вновь раздулся в воздушный шар; теперь он крепился, а шар с ужасом ожидал гибельной встречи с булавкой.

— И не позвонил, — сказала она.

Пфефферкорн промолчал.

— Почему?

— Не хотел расстраивать.

— Чем, скажи на милость?

— Мы как-то неладно расстались.

— Тем паче стоило позвонить.

— Прости.

— Глупый. Прощаю.

Официант подал десертное меню. Дождавшись его ухода, Пфефферкорн отважился на вопрос о том, что камнем лежало на сердце:

— Ты читала?

Карлотта смотрела в меню:

— Конечно.

Пауза.

— И что?

Она подняла взгляд. Откашлялась.

— Ведь я говорила, в триллерах не разбираюсь. Могу сравнивать только с вещами Билла. По-моему, очень хорошо.

Пфефферкорн ждал.

— И все?

— Ох уж эти писатели. Говорю же: очень хорошо.

Он жаждал не похвалы. Освобождения от бремени. Пфефферкорн внимательно разглядывал Карлотту, пока та вслух размышляла, брать ли десерт. Он высматривал знак. Какой-нибудь особый прищур глаз. Поджатые губы. Наклон головы, выдающий затаенную гадливость. Он выжидал, но Карлотту, похоже, заботило лишь одно: сколько калорий в клубничном сабайоне. Сначала он не осмелился поверить. Но оно не исчезло. Оно, в смысле, ничего. Ничего не было. Карлотта знать не знала о его поступке. Неправда плохого романа сейчас стала правдой. Возникла мысль, что в реальной жизни неправда плохих романов встречается гораздо чаще, нежели правда хороших, потому что хорошие романы преображают реальность, а плохие ее копируют. В хорошем романе мотивировки Карлотты стали бы гораздо сложнее подлинных. Там она бы приберегла свои обвинения до подходящей минуты, чтобы застать врасплох. А в никудышном романе жизни она просто ничего не знала. Вот и конец всем мучениям. Бог с ним, что ей не понравились «Кровавые глаза». Книга-то, считай, не его. Хотелось скакать, хотелось петь. Спасен. Свободен.

— Синьора?

Карлотта отложила меню и заказала капучино.

— Синьор?

— И мне, — сказал Пфефферкорн.

Официант отбыл.

— Если ты знала, что я в городе, почему не пришла на встречу? — спросил Пфефферкорн.

— Не хотела расстраивать.

— Это моя отмазка.

— Думала, ты на меня сердишься.

— Вовсе нет.

— Резонное предположение в свете нашего последнего разговора.