Иван Сербин - Гилгул

— Да, скажи, — усмехнулся невесело Костя. — А то ты Глашку мою не знаешь? Она же каждый вечер звонит мне на службу, проверяет, где я, да когда ушел, да трали-вали разные, ваще. Кошмар, а не жизнь.

— Разведись, — предложил Саша. — Все легче, чем так маяться-то.

— Думаешь, так просто? — вздохнул Костя. — Без малого десять лет вместе прожили, не хухры-мухры. Привык уже.

— Тогда терпи.

— А я что делаю? — Костя помялся на пороге, протянул руку. — Ладно, бывай.

— Пока. Со словами: «Ох, и крику сейчас будет», Костя вышел на площадку, и Саша запер за ним дверь. Тщательно, на все замки. Постоял, прислушиваясь к шагам на лестнице, затем вернулся в комнату. Сон прошел. Теперь, как ни старайся, а быстро уснуть не получится. Досадно. Он прямо в рубашке и брюках плюхнулся на кровать. Взял «Благовествование», открыл, полистал, отыскивая нужное место.

Нафан не боялся смерти. Чтобы бояться смерти, надо получать хоть какое-то удовольствие от жизни, ценить ее. Пророк не понимал, чем медленная ужасная смерть, называемая жизнью в Иевус-Селиме, лучше быстрой, от руки левита. Противно умирать под ножом палача, но и львов иногда загрызают пустынные псы. Чем же он лучше другой Божьей твари? Нет, Нафан определенно не боялся смерти. Поэтому, когда оконечник дротика ударил в дверь его дома, он вышел на улицу без тени страха или волнения на лице. Мрачный командир звена храмовой стражи, не глядя на него, пробурчал:

— Царь Дэефет желает видеть тебя, пророк.

— Я готов, — кивнул старик.

— Разве ты ничего не хочешь взять с собой?

— Все, что я хотел бы взять, со мной, — спокойно ответил Нафан. — Пойдем, левит, не будем терять понапрасну времени. Жизнь в Иевус-Селиме и без того слишком коротка. Бесстрастный караул сомкнулся вкруг него. Они пошли вверх по улице, а из окон домов им в спины вперились сотни переполненных страхом глаз и пополз по комнаткам придавленный шепот:

— Взгляните! Взгляните скорее. Они схватили царского пророка.

— Нафана? Мне он никогда не нравился.

— Кто схватил? Левиты или дворцовая стража?

— Левиты.

— Бедняга. Не повезло старику. Лучше бы это были обычные стражники…

— Глупая женщина. Думаешь, ему не все равно, кто его убьет?

— Дворцовая стража убивает быстро… Старик не мог знать, что его ведут тем же путем, которым вчера вели Вирсавию. Однако, когда звено остановилось у ворот царской крепости, Нафан поднял голову и, прищурившись, посмотрел на окна дворца Дэефета.

— Она уже здесь, — пробормотал он. — Я чувствую. Она здесь.

— О ком ты говоришь, старик? — снова покосился на него старший звена.

— О жене Урии Хеттеянина. Одного из тридцати. Старший звена не стал отвечать, но молчание его сказало Нафану больше любых слов.

— Иди, — буркнул воин и слегка толкнул Нафана дротиком в спину. Сильнее толкнуть не хватило смелости. Он боялся пророка. А ну как тот сейчас предскажет ему скорую смерть? Нафан невольно сделал два шага, затем обернулся и несколько секунд смотрел на воина голубыми слезящимися глазами.

— Прости меня, старик, — пробормотал тот и невольно отступил на шаг. — Прости. Я… просто поскользнулся на камне. Нафан отвернулся и пошел ко дворцу, гордо выпрямив спину, хотя это и давалось ему с большим трудом. Двое левитов шагали за ним. Молча, сосредоточенно глядя только перед собой. С пророком говорить запрещалось. Кто-нибудь мог расценить это как попытку выведать будущее. И тогда… Закон суров. И суд всегда заканчивается казнью. Они поднялись на пиаццо, оттуда в тронный зал. Здесь Нафан увидел Дэефета. Тот восседал на троне и был мрачнее зимней тучи. Он смотрел в пространство перед собой, поглаживая густую бороду, тревожа тонкие губы. Брови его сдвинулись к переносице, что говорило о дурном расположении духа. Слева от трона стоял Авиафар. По торжествующему взгляду, брошенному первосвященником на пророка, тот понял: сегодняшние неприятности связаны именно с Авиафаром. Нафан прошел к трону, остановился, приложив руку к груди, но не склоня головы.

— Ты звал меня, мой Царь? — спросил пророк. Дэефет мрачно посмотрел на него:

— И снова ты прав, пророк. Я звал тебя. Я тебя звал. — На губах Авиафара появилась недобрая усмешка. — Скажи, Нафан, — негромко продолжал Дэефет, отворачиваясь и глядя в сторону балкона, — тебе нравятся люди?

— Люди ничем не отличаются от других тварей Божьих, — ответил спокойно Нафан.

— Я спросил тебя не о том! — воскликнул Дэефет, поворачиваясь к нему. — Я спросил: нравятся ли люди тебе? Только не лги мне, пророк! Отвечай искренне! Помни, кто перед тобой!