Иван Сербин - Гилгул

— Всем также известно, что твоя жена была когда-то женой Помпея и что она до сих пор любит своего бывшего мужа, — веско ответил Кимвр. — А ты любишь свою жену.

— Никто не поверит, что магистратор убил Кесаря из-за любви к женщине и из-за ее ненависти к убийце бывшего мужа, — возразил Каска и улыбнулся. — Тем более что это и неправда. Все подумают на Брута и Кассия. У обоих есть куда более веские причины возглавить заговор. Надо лишь начать.

— Ты ступаешь на очень опасный путь, Каска.

— Я давно ступил на него, Туллий. Туллий Кимвр посмотрел на собеседника, затем снова вздохнул и покачал головой:

— Надеюсь, что ты прав в своих суждениях, Каска. Очень надеюсь.

— Подожди меня здесь, — попросил тот. — Я хочу сказать несколько слов Цесонии.

— Поторопись, — предупредил Кимвр. — До заседания Сената осталось не так много времени. Каска вышел в соседнюю залу. Цесония, сидя на ложе, просматривала свитки из домашней библиотеки. Каска подошел ближе, поддернув хитон, опустился на колено и склонил голову. Женщина отложила свиток и молча посмотрела на него.

— Я иду, — сказал он тихо. Она протянула руку и положила ладонь на его голову.

— Ты выглядишь сейчас, как воин перед битвой, — задумчиво сказала женщина.

— Так оно и есть, — ответил Каска негромко. — Ты даже не представляешь, насколько близка к истине.

— Ты убьешь его? — спросила она еще тише, чтобы не слышал гость.

— Я собираюсь сделать это, — ответил Каска.

— Если Кесарь умрет сегодня, — твердо сказала женщина, — я стану твоей рабыней.

— Мне не нужна рабыня, — улыбнулся Каска, поднимая голову и глядя ей в глаза. — Я люблю свою жену. Цесония наклонилась и легко, одним касанием, поцеловала его в губы.

— Пойди и убей его, — попросила она. — Не ради меня. Просто пойди и убей. Кесарь заслуживает смерти.

— Я знаю, — ответил Каска, поднимаясь с колена.

— Избавь народ Рима от чудовища. Каска прошел в комнату, где хранились кираса, шлем, оружие, взял боевой нож и спрятал его в складках тоги. Когда он вышел в гостевую залу, Кимвр, нервничая, расхаживал от двери до ложа и обратно.

— Хвала Богам, — воскликнул он. — Я думал, ты не вернешься.

— Пойдем, — кивнул Каска. Они вышли на улицу».

08 часов 18 минут Ему пришлось провести ночь в камере для временно задержанных. Он даже умудрился покемарить пару часов, хотя вряд ли кто-нибудь назвал бы это нормальным отдыхом. Свет не выключался сутки напролет. Двое небритых «сокамерников» бурчали что-то в углу, косо поглядывая на Сашу. Очень хотелось вытянуть ноги, но мешали скованные за спиной руки — на спину не повернуться, а на боку неудобно. К тому же камера не отапливалась и холод стоял жуткий. Когда утром щелкнул замок, открылась дверь и молоденький лейтенант громко объявил в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь: «Товкай, на выход», Саша испытал настоящее облегчение. В коридоре было тепло, и он с удовольствием выпрямил плечи, стараясь отогреться на сутки вперед. На лестнице пахло табаком, и Саше сразу же нестерпимо захотелось курить. Они поднялись на нужный этаж и направились… Ну да, ошибки быть не могло. К кабинету Кости. Вот уж кого Саше сейчас хотелось видеть меньше всего, так это старого друга. Однако его личные симпатии и антипатии абсолютно никого не интересовали. Лейтенант ввел Сашу в кабинет, отрапортовал:

— Товарищ капитан, задержанный доставлен.

— Хорошо, лейтенант. Свободен, — равнодушно отозвался тот.

— Так точно.

— Видишь, Сашук, какой бардак, — сказал Костя, когда за лейтенантом закрылась дверь. — Переезжать собираюсь, в новый кабинет. Бардак действительно имел место. На столе стопкой были сложены папки, лежали какие-то бумаги, самые разные предметы в пластиковых прозрачных пакетах с бирками, начиная от авторучек, заканчивая… на него Саша обратил внимание сразу, как только вошел, охотничий нож «Гербер», модель «6969».

— Вот, — озабоченно продолжал Костя, — подумал: чего тянуть? Друг ты мне, в конце концов, или нет? Чего тебя по камерам зря мурыжить? Закончим, а потом уж и перееду. С чистой совестью, как говорится.

— С чистой совестью, говоришь? Саша хотел усмехнуться саркастически, но не смог. Мышцы лица все еще отказывались повиноваться. Он и говорил так, словно рот был набит кашей. Невнятно, глухо, едва шевеля рассеченными губами.

— Ага, Саш, с чистой, — на «голубом глазу» ответил Костя. — Кристально. — Он присел, посмотрел на Сашу. — А ты чего стоишь-то? Садись, не стесняйся. Садись. — Саша сел. Спина ныла, и стоять, конечно, было тяжело. — А ты чего это уселся-то? — тут же спросил оперативник. — Тут тебе, друг ситный, не санаторий. — Саша послушно поднялся. — Вот и постой. На пользу пойдет. Саша разлепил запекшиеся губы.