Б. Седов - Валет Бубен

И она, поднявшись с кресла, начала убирать со столика чайные принадлежности, а я, естественно, отправился в ванную.

Что мне еще оставалось делать?

Когда я вышел из ванной, обвязав вокруг бедер полотенце, Наташа как раз заканчивала расстилать постель.

Постелька была ничего, просторная.

Увидев, что я готов, она обернулась и, посмотрев на полотенце, недовольно поморщилась.

– С каких это пор ты стал таким стеснительным при мне?

Она сдернула полотенце и, по-хозяйски осмотрев то, что открылось ее глазам, сказала:

– Вот теперь совсем другое дело!

И вдруг она опустилась на колени и, бережно взяв в кулак ту часть моего тела, которая пока что была маленькой и мягкой, а через некоторое время должна была стать большой, твердой и горячей, заговорила с ней:

– Ты где это шлялся, негодный? Где тебя носило? Небось совался куда ни попадя, к разным девкам между ног! Наташа его тут ждет, ночей не спит, а он болтается между ног у этого болвана и в ус не дует. Ну погоди, скоро придется тебе ответ держать. Будешь ты стоять передо мной по стойке смирно и делать все, что я скажу!

Она ласково потрепала его, как нашкодившего котенка, и неохотно отпустила.

Генерал Губанов, одетый в джинсы и серый свитер, стоял у окна и смотрел сквозь пыльное стекло на улицу.

Явочная квартира, где через двадцать минут должна была произойти его встреча с Наташей, находилась на улице Блохина и выходила окнами как раз на Князь-Владимирский собор.

Раньше весь этот дом принадлежал купцу Воло-кушину, занимавшемуся поставками зерна и муки, но пришло другое время, и те, кто в то время был ничем, поубивали тех, кто был всем, в том числе и самого Волокушина. То, что нашли в его доме, было украдено, продано и пропито, а остальное просто разрубили топорами, потому что новые хозяева жизни не могли смотреть на вещи, которые одним только своим видом напоминали о богатстве, уверенности и превосходстве прежних хозяев. Огромные квартиры, занимавшие целые этажи, были расчленены на нелепые обрубки, и люди, которые думали, что им известно, что такое справедливость и как ее достичь, стали в них жить.

С тех пор прошло немало времени. Те, кто отменил жизнь купца Волокушина, давно умерли, после них родились другие, они тоже умерли, и теперь в этом доме жили те, кому было наплевать на своих самонадеянных и невежественных предков, веривших в то, что все равны, и что даже если это и не так, то равенство можно легко установить корявым росчерком пера или небрежным нажатием на курок.

Одна из квартир, весьма скромная, всего в одну комнату, принадлежала конторе и находилась на втором этаже волокушинского дома. Из ее немногочисленных окон можно было увидеть стоявшую чуть слева церковь, прямо через дорогу громоздился внушительный спортивный комплекс, справа был виден стадион имени Ленина с четырьмя массивными решетчатыми башнями, а за мостом виднелись плотно стоявшие дома Васильевского острова.

Губанов отвернулся от окна и прошел в маленькую кухню.

Ополоснув под краном алюминиевый чайник, он набрал в него воды и поставил на газ. Постояв в задумчивости рядом с плитой и послушав шипение газа, он посмотрел на часы, и в это время в прихожей прохрипел звонок.

Губанов неторопливо вышел в прихожую, открыл дверь и увидел стоявшую на площадке Наташу.

– Добрый день, – сказала она, глядя на него.

– Привет, привет, – ответил Губанов и посторонился, пропуская ее в квартиру.

Наташа вошла в прихожую и, сняв легкий осенний плащ, повесила его на покосившуюся вешалку с овальным инвентарным номером. Под плащом обнаружились дорогие шелковые шаровары, обтягивавшие ее ноги, и дорогая кофта из тонкой и мягкой темно-синей замши. Кофта тоже обтягивала то, что под ней было.

Когда она проходила в комнату, Губанов проводил ее раздевающим взглядом и спросил:

– Чаю хочешь? Я как раз чайник поставил.

– Не откажусь, Александр Михайлович.

– Тогда пошли на кухню. Тут все по-простому, сама знаешь.

Наташа развернулась и вышла на кухню вслед за Губановым.

– Присаживайся, – сказал он, выключая закипевший чайник, – сейчас я все сделаю.

Наташа кивнула и села на кривую табуретку, стоявшую в узком промежутке между столом и окном. Табуретка скрипнула, но выдержала.

Сняв с полки стеклянную банку из-под финской селедки, в которой был чай, Губанов отвинтил жестяную крышку и, насыпая чай в старый фаянсовый чайник с обглоданным носиком, спросил: