«Я заберу у тебя то, что ты уже считаешь своим!» – вспомнилось мне вдруг, и ледяная изморозь покрыла спину.
Альба вскочила из-за стола, нервно зашагала, меряя комнату шагами, от стены к стене. Время от времени судорога кривила ее лицо и коверкала тело, и тогда она запиналась, едва не падала, замирала, опираясь о стену, но в следующую секунду – начинала ходить снова, все ускоряя шаг, словно пытаясь убежать от мучивших ее видений…
– Мир замкнут тяжкой непрозрачной полусферой… И люди знают лишь самый маленький его фрагмент… А я – я вижу всю мозаику, сразу, и оттого никто и никогда не сможет меня понять… Потому что никто и никогда не видывал той бездны красоты и пропасти отчаяния, что вижу я… И я – не стану жалеть никого… раз не жалею даже себя…
И женщина – снова заметалась… На какой-то миг она подошла ко мне слишком близко, я успел схватить ее за руку, притянул к себе… Она рванулась прочь с такой чудовищной мощью, что у меня едва хватило сил удержать ее… Альба выкрикивала что-то бессвязное, а я гладил ее по лицу и что-то шептал – то ли слова молитвы, то ли просто те, что каждая женщина воспринимает как молитву… Вряд ли она меня слышала, но судорога, сделавшая все ее тело словно отлитым из бронзы, постепенно отпускала, и я почувствовал под своей ладонью ручейки слез… Наконец она подняла заплаканное лицо и сказала тихо:
– Я хорошая, Дронов, хорошая… Просто очень-очень больна… И мне так жаль, что все мои мечты остались мечтами…
Он говорил мне нежные слова,
Качал, как будто детку в колыбели,
Как лодочку качает океан…
О, если б знать, что желтая листва
Не прорастет в заветренном апреле,
Как трубами возвышенный орган
Вдруг прорастает музыкой в сердцах…
И мы лелеем искренний обман,
Чтобы любить, безумствовать и слушать
Литавров звон и звяканье грошей
И мерным звуком тешить или рушить
Покой и мир в измученной душе.
Не помня о лжецах и мудрецах,
Внимать лишь солнцу, ветру и капели
И слышать сквозь нависший ураган —
Как лодочку качает океан,
Как будто детку – в сонной колыбели [32].
Мечты остались мечтами… Как и эта песня… Где-то там, за горизонтом моего детства…
Мне пора… уходить. Я знаю, что… самоубийц не жалуют в том мире, в какой я уйду… Но… это вынужденное… Я убью не себя, а свою болезнь. Потому что… – Альба кивнула на Анину картину, – мне нельзя оставаться. Нельзя.
– Мы выпутаемся, Аля, ты вылечишься и будешь жить…
– Нет. Слишком много смертей я посеяла. Говорят, люди, ублажающие смерть многими жертвами, – создатели оружия и многозвездные генералы, – живут долго. Я знаю почему: им н е к у д а умирать. То, что их ждет т а м, лучше и не знать совсем. Со мною же… Своим вмешательством я оскорбила Гермеса, Повелителя снов, который дал мне дар, а я использовала его во зло, увлеченная… сатанинским вожделением: возвыситься над этим миром! И я – обманута… И это исправить уже нельзя никак.
А теперь – отпусти меня, Дронов. Я никуда уже не убегу. Мне некуда бежать.
– Нам некуда бежать, Аля. Нам.
– Вам и не нужно.
Альба вынула из платья декоративную булавку, подала мне, высвободилась из моих объятий, нетвердой походкой подошла к столу, коснулась щеки сидящей у стены Ани:
– Просыпайся, девочка… И забудь плохие сны… Теперь ты будешь видеть только хорошие.
Немного повозившись, я разомкнул наручники. Потом сложил их наподобие кастета, зажал в руке. Слабое оружие против двоих – или сколько их? – там, за стеной, но…
Альба заметила мое движение, улыбнулась рассеянно, кивнув на дверь:
– Там – просто два суслика. Один жестокий, другой – хитрый. Неужели ты их боишься?..
– У них есть оружие, и они умеют им пользоваться.
– Они обучены убивать. Ты – выживать. И еще… Ты умеешь жить. По-настоящему.
– Не всегда.
– Умеешь. И способен учиться дальше. – Она замолчала, глядя словно заблудившимся взглядом в пространство, сказала: – А этим… Им не придется больше убивать. Все записи, файлы и диски я уничтожила… А то, что в моей голове…
– Там еще беспамятный Аскер. Альба, ты должна…
– Никому я уже больше ничего не должна. Никому и ничего. Прощай, странник. Живи долго и счастливо… У меня вот не получилось… Жила – как не жила…
Одним движением Альба забросила в рот ампулку, я метнулся к ней, но женщина замерла в кресле, гляда в пространство стекленеющими зрачками. Артерия на шее не билась, и… запах горького миндаля. Такой бывает при отравлении сильными цианидами.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу