Она ждет меня в машине. Спокойная. Улыбается, как только я подхожу ближе.
Куда мы едем, я не знаю. Но мне все равно. Пусть везет. Она говорит: если я почувствую себя плохо, чтобы немедленно ей об этом сообщил. Я соглашаюсь. И нащупываю рукой рукоятку пистолета. Если что, я смогу и выстрелить...
Ночь просто восхитительная. Я смотрю в бинокль. Классный бинокль. Через него видно даже в темноте. Это она мне его дала. Смотри, говорит. Ты должен все видеть. Я смотрю. Человек. Очень далеко вижу человека. Он идет. Приближается к нам. И... Его неожиданно поднимает невидимая волна и отбрасывает назад. Он валится на землю. А я слышу лишь негромкий хлопок.
Я отнимаю бинокль от глаз. У нее в руке в свете полной луны поблескивает винтовка. Я угадываю оптический прицел. Наверное, такой же мощный, как бинокль; через него можно видеть и в темноте. Можно, потому что она попала в человека. Профессионально. В этом нет сомнений. Она говорит, что с одним Врагом покончено... Я продолжаю смотреть на винтовку. Снайперская. Мне становится плохо. Сознание затуманивается... Чернота.
Она снова ввела мне что-то в вену, и я пришел в себя. Нужно спешить, говорит она. Я не понимаю куда. Но она подталкивает меня и кладет себе на плечо винтовку, как солдат после удачного боя. Она ничего не боится. И действует уверенно. Может, это на нее влияет луна. Холодная, полная, висящая едва ли не на верхушках деревьев.
Я, как собачка, плетусь за ней. Она все время говорит, что я должен это видеть, раз не верю ей. Но мне уже хочется сказать, что достаточно доказательств. Только вряд ли она согласится остановиться...
Еще хлопок. Человек распластался на деревянном полу. Теперь все, произносит она, опуская винтовку. У меня больше нет Врагов.
Голова идет кругом. У меня перед глазами расплывается лужа. Поблескивает в лунном свете, что проникает через узкое окошко. Ноги подкашиваются. И я просто валюсь на месте...
Прихожу в себя уже в машине. Она за рулем. Когда видит, что я пришел в себя, улыбается мне. Словно до этого ничего и не произошло. Мы подъезжаем к моему дому. Уже, наверное, за полночь. Возле калитки свет фар высвечивает «Мазду». Автомобиль доктора. Она тормозит, не доезжая до моего дома. И говорит, что оставшиеся метры я должен пройти сам. Только вначале следует отдать то, что обещал. Странно. Она почему-то уверена, что Это со мной. Неужели подсмотрела? А может, поняла. Бестия. Она говорит, что с ее стороны все выполнено. Я согласен. И отдаю ей бумаги. Она доказала, что не Враг мне. Значит, так и должно быть. Я чувствую, что мне опять становится плохо.
Она сует мне винтовку и произносит: оставь ее у себя. Я не понимаю. Она не объясняет, только снимает перчатки и бросает их в бардачок. Сзади сумка, добавляет она. Ты сможешь разобрать это оружие? Это она у меня спрашивает. Я честно говорю, что с таким никогда еще не приходилось иметь дело. Хотя за последнее время я много чего купил. Она сказала, что ничего страшного, и стала объяснять, как и что делать. Только словами. Руками даже не притрагивалась к оружию. Но и этого достаточно, ее объяснения вполне понятны. И я вскоре разбираю винтовку, а части укладываю в сумку... Выхожу из машины. «Ремингтон» мне мешает. Он все время мне мешал. Не нужно было его брать... Она наклоняется и бросает через сиденье, что мой доктор в опасности, что лучше ему ничего не говорить, чтобы не тревожить. Я опять автоматически соглашаюсь. А я могу больше не волноваться. Теперь я знаю – кто Враги. И что Их уже нет. Она опять мне улыбается при этих словах. Да, конечно. Хотя... Кто Они?
Я устал. Я очень устал. Укол странно действует. Его хочется еще и еще. Я иду домой. Но нужно быть осторожным. Все равно нужно быть осторожным. Все равно...
– Марк Георгиевич, – раздалось очень тихо от дверей в кабинет.
Лаврентьев вздрогнул. Его руки застыли возле лица пациента, который лежал на кушетке. Психотерапевт метнул в Алену бешеный взгляд, заставляя ее немедленно замолчать, и властно спросил:
– Кто Она?
– Она красива. Она дьявольски красива. И ей невозможно не верить. Когда она говорит, все произнесенные ею слова кажутся правдой. И хочется делать то, что она велит.
– Кто Она? – настойчиво переспросил Лаврентьев. – Имя?
– Странно. Но, мне кажется, я ее не знаю. Уже не знаю. Хотя... Хотя я ее знаю.
Фомин начал нести какую-то ахинею.
– Мне кажется, Она соврала. А может, и нет. Все странно. Очень странно. Как и мир, который летит в тартарары. Все летит в тартарары.
– Расслабьтесь, – Лаврентьев решил больше не мучить пациента; имени от него он вряд ли добьется. – На счет «десять» вы вернетесь в прежнее состояние.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу