Vladimir - Unknown

- Знаете Шульц, после той истории со спасением иудейских младенцев меня не покидает ощущение, что я на сутки влез в шкуру праведника. Вообще то эти ребята вызывают у меня не больше уважения, чем портовые шлюхи славного Гамбурга. Что меня более всего бесит в людях, так это фарисейство. Праведник это тип, который вечно носится с такими лживыми понятиями, как человеколюбие или ещё мудрёнее, сострадание-сочувствие. Они так жаждут возлюбить ближнего, что готовы в самом деле отдать за это сомнительное удовольствие собственную жизнь, предварительно хорошенько помучившись от рук этих самых ближних. Эти святоши похоже искренне принимают своё скрытое похотливое влечение к особям обоего пола за человеколюбие.

Представьте, каково это, человеку моего сорта, смотрящего на мир ясными, незамутнёнными гуманистическими извращениями глазами, оказаться по иронии судьбы в роли спасителя средней руки. Знаете, на чём я себя поймал? Мне захотелось продлить этот извращённый эксперимент! Страстно захотелось любить и быть любимым! Помогать, защищать, спасать, проявлять благородство! Отымей сатана в аду всех святых угодников! Я, однако, вовремя спохватился, меня не проведёшь! Как я мог принять эту пошлую вселенскую похоть за что-то другое. Я понял в чём фокус, милый Шульц. Я просто чертовски проголодался. У меня очень давно не было бабы! – Закончив это словоизвержение, Прус громогласно расхохотался.

Знаете, почему я тогда на станции влез в ваши разборки с лагерными вояками. Я ненавижу этих ублюдков, даже больше, чем дворянчиков-чистоплюев вроде фон Шторма? Граф по крайней мере последователен и уверен в себе. Что же касается этого клоуна с адмиральским именем Тирпиц, он хуже всяких ненавидимых им же либералов. Знаете, почему он не может делать своё дело спокойно и без эмоций, не впадая в истерические припадки, словно забеременевшая гимназистка? Тирпиц в глубине души сомневается в своей правоте. Какая-то часть его постоянно против того, что он совершает. Его внутренняя борьба превращает его из солдата в безумного шизофреника с раздвоенным сознанием. Знаете, Шульц, я всё больше встречаю людей подобных этому разжалованному ротмистру, а это поверьте плохой признак. С такими вояками мы войну точно проиграем. Это означает, что великий эксперимент начатый фюрером провалился. Нам так и не удалось создать из немцев нацию сверхлюдей. Не рассуждающих, на все сто уверенных в правоте своего дела, не сомневающихся в своём праве на мировое господство. Надо было дать Германии дополнительно хотя бы полтора десятка лет на воспитание ещё одного поколения. Поколение расы господ, не ведающее сомнений, избавленное от проклятой немецкой сентиментальности и привитой евреями склонностью к философствованию. Фюрер поторопился, ввязавшись в войну на два фронта. Эта его роковая слабость, страсть к тщеславию, потребность во всенародном обожании. Только сейчас, Тим, я с ужасом понял, что наш фюрер, наш обожаемый вождь, Рыцарь Рейха в сверкающих доспехах доблести, всего лишь неисправимый романтик. О, как страстно он мечтал о реванше. Войти в ненавистный и любимый Париж победителем. Он вошёл и что теперь?! Человек, да всего лишь человек, а вовсе не демиург посланный нам высшими силами. Только не подумайте, капитан-лейтенант, что Прус сдулся, распустил сопли. Нет, Шульц. Как бы ни было, но я останусь цельной натурой, хищной океанской акулой, Гюнтом Драконом. Я верю только в себя и пуст век мой будет краток, но я погибну с лёгким сердцем, не изменив своей простой вере в силу. Немощным не место на этой планете. Пусть выживут сильные и лишь они наследуют эту Землю.

Что же касается чести и благородства, этих архаичных понятий, столь любимых вашим другом фон Штормом, то есть только один вид благородства, который я приемлю. Это верность. Верность своей идее. Верность товарищам по оружию. Когда погибает в бою твой соратник по борьбе, лишь тогда имеет смысл пожертвовать собой, ради того, чтобы жил он. Жил и сражался, твёрдо зная, что всегда может положиться на своих братьев по крови. Да здравствует доблесть! Прозит!

Глава 18

“В краю летучей рыбы”

Летом сорок четвёртого года я получил особо секретное, устное задание от командования и на отремонтированном в Киле, оснащённом новым двигателем, вооружением и торпедами “Чиндлере” отправился по назначению. Назначение было не близким, портовый городок Кайенна во французской Гвиане. Там, на родине огненной специи мне предстояло взять на борт некий груз и доставить его в Европу. Куда точно, я должен был узнать уже на обратном пути из тёплых морей. Кроме груза я должен был принять на борт некого безымянного субъекта, сопровождающего этот секретный багаж. В Центральной Атлантике к нашей миссии присоединился ещё одна подлодка U-172. Командовал эти У-ботом мой ровесник, капитан-лейтенант Эрик Шютцер. Я не был знаком с ним лично, но мне довелось в январе сорок третьего в составе группы из десяти субмарин выслеживать и атаковать американские танкерные караваны, идущие в Северную Африку. Американцы готовились к решающей битве с Роммелем и нашими итальянскими союзниками в Тунисе.