Vladimir - Unknown

Я ожидал увидеть что угодно, к примеру, размалёванных, как черти, белобрысых дикарей, готовящих вашу арийскую милость для жертвоприношения на алтаре, который я заметил на крыше этой инко-ацтекообразной пирамиды. Я не удивился бы, если бы вас нагого растирали для этой цели сакральными благовониями обнажённые блондинки-язычницы. Лишь для того, чтобы какой-нибудь престарелый жрец-гуанча воткнул бы в ваше тевтонское сердце ритуальный обсидиановый кинжал. Но, однако, я узрел вполне современную медицинскую лабораторию с кучей соответствующих причиндалов, непонятных, сверкающих стеклом и никелем приборов, а также невиданных размеров микроскопом с двумя окулярами. Эта махина занимала половину пространства этой довольно большой, ярко освящённой комнаты. Давешний гигант, теперь уже, почему-то облачённый в белоснежный, накрахмаленный, как сорочка дирижёра халат, что-то увлечённо разглядывал через окуляры этого прибора. При этом он что-то возбуждённо говорил по-испански, обращаясь, наверное, к своему уродцу-напарнику, не замечая отсутствия оного. Гном Пабло в этот момент отдыхал за ближайшим валуном у подножия пирамиды после не совсем удачной охоты на одного ловкого пёсика. Вы же, дорогой граф, раздетый до пояса, возлежали в центре этого приюта вивисекторов, на высоком, похоже операционном столе. В вену вашей правой руки был вставлен шприц, от которого по прозрачной трубке стекала в стеклянную пробирку тёмная кровь. Мельком взглянув вам в лицо, я убедился, что, хотя, глаза ваши открыты, на происходящее вы адекватно не реагируете. Блондинистый здоровяк в белом халате всё никак не мог оторваться от созерцания своих инфузорий под микроскопом.

Чтобы не терять времени, не мудрствуя лукаво, я приставил к его затылку ствол и приказал по-немецки медленно встать. Здоровяк, видимо опешивший от неожиданности, встал и повернулся ко мне своей львинообразной физиономией. Чтобы показать, что не шучу, я быстро дернул пистолет в сторону и выстрелил в какой-то стеклянный ящик, похожий на аквариум. Ящик со звоном рассыпался и оттуда мерзко пища побежали белые крысы с красными, словно воспалёнными глазками и розовыми, чешуйчатыми хвостами. Я, по-видимому, произвёл на этого гуанчу-интеллектуала нужное впечатление, потому что лишних вопросов после убедительной речи моего вновь приобретённого приятеля парабеллума, он не задавал. Лишь спросил на приличном немецком, чего я хочу. Я коротко объяснил, что ничего особенного - выбраться обратно к своим, а заодно прихватить с собой господина германского офицера. Гигант кивнул и подошёл к столу, на котором почивала наяву ваша, словно загипнотизированная, милость. Он вынул иглу из вены и закрыл прокол ваткой, залепив всё сверху кусочком белого пластыря. Затем приказал вам одеться, что вы механически и исполнили. Дальше всё просто, сопровождаемые уже начинающими меня раздражать трелями гуанчо, мы с вами, наконец, выбрались из подземелья прямо на то же место, на краю терновых зарослей. Но тут этот белохалатник-громила, шедший первым под моим прицелом, выкинул трюк. Он с необычайной для его габаритов скоростью развернулся и выбил оружие из моей руки. Я успел выстрелить, но пуля естественно "ушла в молоко". После чего этот Гарганьтюа выдал мне пониже спины такой шлепок, что я взлетел в небо альбатросом. Приземления не помню, очнулся, когда уже светало. Рядом лежали вы, граф, но уже нормально дрыхли, храпя как перебравший шнапса докер. Естественно рассказывать о происшедшем, как я уже говорил, было себе дороже. Однако в доказательство того, что всё это мне не привиделось в пьяном сне, имелся клочок белой накрахмаленной ткани, который я, очнувшись, нашёл в своей зажатой в кулак руке. Хотите - верьте, хотите - нет. Скажу лишь одно, зря вы Отто считаете меня своим врагом. Лично я испытывал и испытываю к вам уважение. Впрочем, это ваше дело. Я что-то заболтался, так что, пожалуй, вздремну. Адью, мон шер.

Слушая рассказ Пруса, я поражался зигзагам жизненных поворотов. Почему мои пути постоянно пересекаются с путями моего врага? В чём смысл этой игры Рока? Чего хочет от меня моя лихая судьба, на что намекает? Я мог бы принять всю свою прошедшую жизнь за причудливый сон, если бы не оглушительная и одновременно отрезвляющая боль от потери любимых, близких людей. Так вот почему при первой встрече в Берлине, на торжественном, по случаю вознаграждения, приёме у Дёница, физиономия Щелкунчика показалась мне смутно знакомой. Прус лгал, извращая действительно произошедшие со мной события. Он был уверен, что я не могу помнить ничего из того периода моей жизни о котором он сейчас рассказывал.