Ты - Алана Инош

Конец рассказа Светланы утонул в слезах. Последнюю фразу она сказала навзрыд – и расплакалась. Странно: чем громче она плакала, тем меньше я верила её слезам.

А вот у меня слёз почему-то не было. Всё во мне просто окаменело, а в голове вертелись написанные мной строчки. Да нет, чушь, совпадение.

– Как я теперь на эту дачу треклятую приходить буду-у-у?! – выла Светлана. – И на диван этот, на котором он… Уууу-ху-хууууу…

Плакальщица. Была профессия такая когда-то. Светлана с ней справлялась бы на отлично и зарабатывала бы неплохие деньги…

– Куда подходить? – перебила я её рыдания.

Вой стих, и слышно было, как Светлана вытирает нос и сморкается.

– Домой, куда же ещё, – деловито и слегка гнусаво ответила она. – Всё уже организовано: столовая для поминок, батюшка, катафалк, венки, памятник…

– Хорошо.

Телефон уже давно лежал на столе рядом с клавиатурой, а слёзы всё не шли. Странное окаменение сковало даже взгляд: поле зрения неестественно сузилось, и я видела всё в небольшом круглом просвете перед собой. Периферия была затянула туманом, а перемещать фокус с предмета на предмет было неимоверно трудно.

И только тепло твоих рук перекинуло шаткий мостик из этого окаменения – в жизнь…

– Лёнь… Что стряслось?

– Папа умер, – двигаясь, как чужие, сказали мои губы. – Угорел на даче от печки… Завтра похороны, к двенадцати надо подойти домой…

Твои живые и тёплые руки гладили мои – мёртво повисшие.

– Я пойду с тобой, птенчик. Даже не вздумай возражать.

Я и не могла: горло уже тоже окаменело.

Окаменение не отпускало меня весь вечер. Позвонила твоя сестра, но я не смогла подойти к телефону, и ответила ты. Конечно, ты не могла не рассказать всё Александре, после чего передала трубку мне, и я минут пять слушала ласковые и ободряющие слова… Но слова эти, какими бы хорошими и искренними ни были, падали на камень.

– Солнышко, я завтра днём никак не могу освободиться… А вечером обязательно заеду. Я с тобой, мой маленький.

– Спасибо, – прошелестели мои губы.

– Иди вместе с Яной, – строго наказала Александра. – Плевать, что там подумают. Не ходи одна, поняла? Чёрт, я бы сама с тобой пошла, но никак… Хотя посмотрим, попытаюсь вырваться. Во сколько начало?

– В двенадцать…

– Ладно, посмотрим. Если срастётся, ещё позвоню завтра.

Ночь была погружением во тьму – во всех смыслах. Я брела сквозь чёрную холодную завесу мглы, пытаясь вспомнить слова хоть каких-нибудь молитв, но ничего не приходило в голову. Бабушка в своё время совала мне разнообразные молитвенники, но все они остались при моём переезде в родительской квартире.

– Так может, в Интернете есть? – подсказала ты.

Светлая же твоя голова! На каком-то православном сайте я нашла «Акафист за единоумершего», распечатала и прочла, продираясь сквозь дебри церковнославянского языка… Нет. Листки выпали из моих рук. Не было ни слёз, ни облегчения, ни искренности. Не было у этого текста связи с моим сердцем. Если в десять-двенадцать лет, прилежно повторяя за бабушкой слова молитв, я всей душой, чисто и крепко верила в каждое из них, то теперь всё обстояло сложнее… Чем старше я становилась, тем дальше для меня расходились друг от друга церковь и Бог.

– Я не могу это читать, – сдавленно прошептал мой голос. (Я всё время слышала себя будто со стороны). – Во мне больше нет прежнего стержня веры, и эти слова мне чужды.

– А ты своими словами, – шепнула ты.

Твоё дыхание грело мне висок, а рука обнимала меня за плечи. Я бы вечно сидела на диване в твоих объятиях, но усталость таки взяла своё.

Слёзы не пришли, даже когда я увидела желтовато-бледное лицо отца в гробу. Заунывный звук заупокойной службы вводил меня в транс, и моё зрение снова было ограничено узким окошком-фокусом. Я стояла у свежей могилы, над моей головой шелестели берёзы – молчаливые плакальщицы, и одновременно меня не покидало ощущение полёта сквозь тоннель. Ты стояла рядом – никому не представленная, и тем, кто не знал нас, в сущности, не было дела до наших отношений… Собственно, им даже в голову не приходило такое предположить. Для них ты была просто стройная девушка в чёрных джинсах и тёмных очках, с короткой стрижкой и тонкой белой тросточкой.

Светлана даже не смотрела в нашу с тобой сторону. Подошёл только Денис, и мы обнялись.

– Отмаялся наш папка, – вздохнул мой брат.

Его жена Наташа, в чёрном платье-балахоне, нелепо и, как всегда, плохо сидевшем на её пухло-сдобной фигуре, тоже обняла меня и пробормотала какие-то полагающиеся в таких случаях слова. Я не особенно вникала. Я пыталась понять, где у меня слёзы.