Ты - Алана Инош

Совпадение, просто совпадение. Я ищу мистику там, где её нет… Это просто моё больное воображение.

*

– Я убью этого гада! – кричала я, царапая ногтями ковёр. – Я ему кишки выпущу, и плевать, что со мной потом будет…

Это кричала моя боль. Она выла, драла на себе волосы и была готова уничтожить всех и всё, что помешает разорвать на части того, кто оборвал твою жизнь. Я вырывалась из рук Александры, которая пыталась поднять меня с пола. Оставив попытки, твоя сестра села на диван, устало свесив кисти рук между колен, обтянутых серым стрейч-атласом брюк.

– Солнышко, в этом нет необходимости. Он уже мёртв… вернее, она.

– Уже? Значит, есть Бог, есть… – рычала боль, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Пусть же горит в аду…

На самом деле я не верила в ад, просто моя боль насылала самые страшные проклятия на душу твоей убийцы. Уверена, она чувствовала это даже там, за гранью, и моя ненависть настигала и пронзала её, как тысячи мечей. Прощать, подставлять другую щёку? Все заповеди были перечёркнуты и посланы к чёрту сумасшедшей болью, рвущей на себе вдовью шаль.

– Эта дура проехала ещё два километра и со всего разгона влетела в столб, – сказала Александра глухо. – Или совсем бухая была, или… не знаю.

Экспертиза выявила нечто странное. Перед тем как врезаться в столб, иномарка не виляла, не крутилась, не пыталась тормозить, как обычно происходит, когда не справляющийся с управлением водитель старается куда-то вырулить, чтоб спастись. Слова очевидцев тоже подтверждали, что машину не заносило, не мотало по асфальту из стороны в сторону, она мчалась прямо и целенаправленно… Создавалось такое впечатление, что эта горе-водительница, разогнавшись, сознательно направила машину чётко в столб, в объятия верной подруги-смерти. В крови девицы обнаружили алкоголь.

Теперь можно только гадать, почему она врезалась. Быть может, увидев, что натворила, она тут же, не раздумывая, сама себя наказала? Отсутствие тормозного пути и слова очевидцев наводят на такую версию, хотя я не уверена, обладают ли совестью люди, садящиеся за руль в заведомо нетрезвом состоянии… Но маленький шанс, с игольное ушко, должен быть у каждого.

*

– Лёня, это что такое? Зачем? Тебя пример твоего отца ничему не научил?

Я лежу, свернувшись в позе зародыша, а Александра собирает в пакет алюминиевые банки из-под слабоалкогольной шипучки, бутылки из-под мохито, вермута. Встав на четвереньки, она вылавливает «улики» из-под кровати, и мне даже становится жутковато – сколько их там накопилось за три дня. Водку и другое зелье с серьёзными градусами я просто не могу брать в рот: для меня это слишком «тяжёлая артиллерия».

– Уфф… И зачем я только уехала… Надо было бросить все дела к чёртовой бабушке, – сокрушается Александра, вытирая лоб и со звяканьем бросая полный пакет перед собой. – Ты – важнее… Ох, Лёня, Лёня… Тебе же нельзя пить, понимаешь ты?..

Твоей сестре пришлось срочно уехать из города по делам, и вот, пожалуйста – я такое отчебучила. Тупо забила на работу, за пять лет уже сидевшую у меня в печёнках, и до розовых слоников нагружалась «лёгким» пойлом, не перенося вышеупомянутую водку на дух. Я пыталась упиться до отупения, чтобы хоть на какое-то время вырваться из-под власти экзальтированной вдовы в чёрной шали – моей боли.

– Так, а это что? Ну, ни хрена себе! – Александра извлекает из недр подкроватного пространства литровую водочную бутылку. Пустую, как и всё ранее выловленное.

– Это не моё, – вырывается у меня хриплый стон. – Это Илья с Иваном пили.

Глаза Александры грозно блестят знакомой амальгамой боли.

– Так это с ними ты тут квасила? – хмурится она. – Ну, я этих алконавтов по стенке размажу…

… … …

«У-у… Да ты тут уже полным ходом, – невесело усмехнулся Илья. – Как хоть твоё самочувствие-то? Позволяет?»

Ощущая себя на палубе корабля в жестокую качку, я прислонилась к дверному косяку.

«Да пох* моё самочувствие… Пох* всё. Лишь бы эта вдова надо мной не истерила…»

Илья переглянулся с Иваном.

«Лёнь, тебе уже э-э… хватит. Никаких вдов тут вроде нет».

«Это я так называю боль, – усмехнулась я. – Поэтесса хренова…»

«А-а…»

Иван стал похож на сбежавшего из концлагеря узника – живой скелет. Изжелта-бледный, с тёмными кругами под глазами, он почёсывал потемневшим от никотина пальцем хрящеватый нос, выступавший на худом лице, как птичий клюв. Во мне шевельнулась тревога – проснулась и глухо заворчала, как старый пёс-засоня.