Voronkov - Harbin

– Дело в том, что незадолго до своего коронования, – продолжал рассказывать Петр Сергеевич, – наследник престола цесаревич Николай Александрович решил посетить Приамурский край. Что и говорить, будущий монарх должен был не понаслышке знать, чем живет и дышит Россия-матушка. А перед тем, значит, как отправиться в далекое путешествие, на месте, как водится, побывали квартирмейстеры. Кто знает, может, именно они-то и обратили внимание властей Благовещенска на шум, доносившийся со стороны набережной. Дескать, наследник обязательно захочет пройтись вдоль великой реки, а тут такой грохот. А может, чиновники и сами запаниковали… Вспомните, как это было у Гоголя в «Ревизоре»… Испугались, что великому князю придется не по нраву весь этот шум в самом центре города вот и… Короче, дума, по представлению городских чинов, без проволочек приняла решение о переносе кузнечных мастерских на окраину города. Землю для этого отвели за речкой Бурхановкой – километрах в четырех от этих мест. Так что от улицы кузнецов осталось одно только название… А вот и она, наша Кузнечная! – неожиданно сказал он. – Теперь нам остается только перейти на другую сторону улицы – и мы на месте… Видите вон тот дом, – указал он на бревенчатый пятистенок, стоявший в ряду таких же с любовью рубленных изб. – Там и живут мои ученики… Да-да, я не ошибся. Не только Ванечка, но и его жена училась у меня. Тоже, доложу я вам, талантливый человек. Только вот кому в России нужны эти таланты?

Смотровы встретили их радушно, тут же собрав на стол все, что у них имелось в доме. Не забыли и про припасенную на всякий случай бутылочку китайского контрабандного спирта, которым дошлые бабенки торговали из-под полы на всех городских рынках. После выпитого, как водится, начались разговоры. Улучив момент, Болохов попросил хозяев показать ему написанный Петром Сергеевичем портрет.

– Так вот же он! – указал Иван на неоштукатуренную стену, где среди множества акварелей и выполненных маслом натюрмортов и пейзажей висел в незамысловатой раме большой двойной портрет, мастерски и любовно выполненный карандашом. В другой бы раз Болохов обязательно его заметил, потому что человеком он был любопытствующим и, придя в гости, в первую очередь любил оглядеться, но на этот раз события развивались так быстро, что ему не дали этого сделать, тут же усадив за накрытый стол. И вот только теперь у него появилась эта возможность.

Он встал из-за стола и направился к увешанной художествами бревенчатой стене. «Молодожены»!.. Он впился глазами в портрет, пытаясь рассмотреть его в деталях. Красивое мужественное лицо, косоворотка, картуз; она – чуть усталые глаза, бледное лицо, рубище, обтягивавшее дышащее зрелой беременностью плоть. Силища-то какая! – задохнулся от восхищения Александр. Каждая черточка, каждая вмятинка души прописана. Да-да, именно души! Будто бы на тебя чьей-то чужой жизнью дохнуло. Вот оно, настоящее искусство, затерянное в медвежьем углу среди тысяч человеческих трагедий. Казалось, это не художник рисовал, а создано было самой природой, с которой сравниться в мастерстве бывает очень трудно.

– Да-а-а!.. – только и протянул Болохов, пораженный увиденным.

– А вот и третий персонаж этого портрета, – улыбаясь, вывела Елена за руку из смежной спаленки заспанного карапуза. Тот остановился посреди комнатки, служившей гостиной, и очумело смотрел на гостей. – Ну, дедушку Петра ты, сынок, знаешь… – указывает она на Евстафьева. – А вот это дядя из Москвы… Как нашего дядю зовут? – с улыбкой обратилась Леночка к Болохову.

– Дядю зовут Сашей… – хорошо улыбнувшись в ответ, произнес тот.

– Ну ладно, мы пойдем, а вы тут…

Вечером к хозяевам на огонек заглянула Стоцкая, которая, узнав о том, что Иван вернулся с гастролей, пришла вроде как просить его оформить какой-то там музейный стенд. На самом же деле ей хотелось еще раз повидать Болохова. Кто-то из ее знакомых видел, как Евстафьев шел по Амурской в сопровождении какого-то статного столичного вида мужчины, вот музейная душа и решила, что те отправились к Смотровым.

…Так случилось, что последнюю ночь перед уходом за кордон Болохов провел у Инны Валерьевны в ее однокомнатной служебной квартирке, что находилась на первом этаже деревянного строения. Позже он так и не смог понять, как этой старой деве удалось затащить его в свою постель. Решил, что был слишком пьян, потому и поддался на ее уговоры заглянуть к ней «на пару минут». Помнит, что вначале они пили чай с кубинским ромом, неизвестно откуда взявшемся в этом Богом забытом краю. Потом она что-то жарко шептала ему на ухо. Плакала и шептала, шептала… Кажется, она просила его не уходить. Да-да, именно так. Она выглядела такой жалкой, такой потерянной, что у Александра не хватило духу покинуть ее. «Сашенька, милый… – шептала она. – Пожалуйста… пожалуйста, останьтесь. Я так одинока… мне так тяжело. А вы… вам ведь ничего не стоит пожалеть меня… Когда я рядом с вами, я будто бы нахожусь у себя дома, в родном Петербурге… Да, я знаю, что я старая калоша, но я тоже хочу счастья… Пусть крошечного, пусть короткого, как выстрел… Пожалуйста, прошу вас…»