Voronkov - Harbin

В середине двадцатых Иван отправился на учебу в Ленинград, в ту самую академию, где до этого учился и Петр Сергеевич. Увы, петербургский климат не подошел Смотрову. Вскрылась каверна и обозначился открытый туберкулез. Ивану Григорьевичу ничего не оставалось, как вернуться в Благовещенск. Чтобы заработать на кусок хлеба, он стал заниматься оформительской работой. По словам Петра Сергеевича, он замечательно оформил торговые залы здешнего центрального гастронома и фойе кинотеатра «Октябрь»…

– Но ведь это все не то, понимаете? Не то! – прихлебывая чай из блюдечка, говорил Евстафьев. – Этот человек был создан для большего, а что получается?.. Впрочем, и другим моим ученикам мало повезло. Теперь кто рисование в школе преподает, кто шабашит по деревням… А ведь тоже были не обделены талантом. А меня еще спрашивают: и что это художникам не хватает в родной стране, отчего они бегут за границу? Да вот от этой самой безнадежности и бегут. Когда ты по чьей-то злой воле вынужден наступить на горло собственной песне, – добавил он и тут же поймал себя на мысли, что произнес крамолу.

Он напряженно смотрел на гостя – что тот подумает о нем? И вообще не намерен ли он после этого «настучать» на него в ГПУ? Болохов тут же понял все и решил, что ему крупно повезло. Евстафьев, по сути, оказался в мышеловке и из него уже можно спокойно вить веревки.

– А ведь мы с вами, Петр Сергеевич, раньше уже встречались… Там, в Петербурге, – намеренно по старинке назвал он теперешний Ленинград. – Я ведь тоже в свое время учился живописи в академии. – Он заметил, как собеседник начал внимательно изучать его лицо, так, как это делают портретисты перед тем, как взять в руки карандаш. – Не припоминаете?..

– А кто был вашим педагогом? – поинтересовался Евстафьев?

– Василий Васильевич Кандинский…

– Вот как! – невольно вырвалось у Петра Сергеевича. – Так вы, батенька, выходит, абстракционист? – поставив на стол блюдце, повеселел он. – Постойте, постойте! Я помню вас… Да, да, помню. Вы еще в канун февральского переворота листовки по всей академии разбрасывали.

– Правильно! – поразился Болохов памяти собеседника. – Вы тогда подошли ко мне и спросили: а зачем вам революция?

– И вы ответили: для счастья народного! Верно?.. – Евстафьев всем своим видом показывал, что он рад этой встрече. – Вот ведь как… Вот ведь как… Столько лет прошло – и на тебе… – Он покачал головой, а у самого улыбка не сходила с губ. – Так что же, выходит, вы больше не занимаетесь живописью? – спросил он.

Болохов усмехнулся.

– Но ведь вы сами только что дали понять, что наша живопись сегодня никому не нужна, – произнес он, пытаясь показать Евстафьеву, что и он не слишком-то доволен нынешней жизнью.

– Да, да, верно… – закивал головой Петр Сергеевич и вдруг, будто бы испугавшись чего-то, произносит: – Ну ничего, придет время – и мы кому-то понадобимся. Я просто уверен в этом.

Болохов покачал головой.

– Да что вы такое говорите, Петр Сергеевич! Бродские – вот кто сейчас в почете. Но вы же не захотите пойти по их стопам?

– Конечно нет! – невольно вырвалось у Евстафьева. – Но бродские – это временное явление. Все равно настоящее искусство возьмет свое. Да-да, так оно и будет… – Тут он не выдержал и снова бросился головой в полымя: – Приспособленцы есть и будут всегда. Это такие ловкачи, которые, не имея таланта, пытаются иными способами добыть себе славу. Они готовы служить любой власти – лишь бы их заметили и приветили. Ну а власть, как правило, не нуждается в истинных талантах, ей нужны те, кто будет исправно выполнять ее заказы, проводя ее идеологию в массы. Сегодня та же ситуация. Ловкачи быстро поняли, где находится кормушка, – и бросились к ней. Но настоящее искусство прирастает не ловкачами, а бессребрениками… Такими, как мой славный ученик Ваня Смотров, как тот же Леша Мальчиков в конце концов, как те пятеро наших товарищей, что удрали за кордон…

Сказав это, Евстафьев натурально испугался. Так всегда: вначале он выпалит то, что не надо, а потом переживает за свои слова.

– Вы говорите о художниках, которые не вернулись из Харбина? – спокойно отреагировал на слова собеседника Болохов. – Я что-то слышал об этом, но информация в наших газетах была настолько скупой, что я так ничего и не понял.

– Зато, говорят, весь мир об этом до сих пор трубит, – усмехнулся Евстафьев.

– А откуда вам это известно? – сделал удивленное лицо Александр.

Петр Сергеевич как-то задиристо дернул бровью.