Voronkov - Harbin

– А вы что, думаете, у нас связи с внешним миром нет?.. Есть, дорогой мой, есть она, эта связь. Вот люди приходят оттуда, – он указывает взглядом в сторону границы, – и все нам рассказывают.

– Вот как? – снова удивился Болохов. – Ну так коль есть шанс удрать – что же вы сидите здесь? Или ждете, что за вами на карете приедут? – провоцировал он собеседника. – Нет, уважаемый, давно известно, что под лежачий камень вода не течет. И вообще…

Он не договорил, потому что увидел в глазах Евстафьева слезы отчаяния.

– Не надо… Прошу вас… – Произнес Петр Сергеевич. И вдруг: – Ну не могу я покинуть Россию, понимаете? Не могу… Хоть убейте… Да, здесь не скоро что-то изменится, а что там? Это же другая земля… Другой воздух… Другая в конце концов жизнь! Непонятная мне, нелюбимая… Тогда зачем мне все это? Чтобы страдать? Но я и здесь достаточно настрадался. Но здесь хотя бы наша, русская земля… Нет, дорогой мой, никуда я отсюда не уеду. Так здесь и умру.

Болохов вздохнул.

– Да, вы, наверное, правы… От себя ведь не убежишь. Хотя… – Он сделал небольшую паузу – будто бы собирался сказать что-то важное. – Я бы на вашем месте все равно попытал счастье на той стороне…

– Но ведь оттуда нет возврата! – в отчаянии воскликнул Петр Сергеевич. – Нет, понимаете?.. Конечно, было бы хорошо, если бы я мог в любой момент вернуться. А коль этого шанса нет… – От волнения ноздри его начали подергиваться, а глаза перебегать от одного предмета на другой. Чтобы успокоиться, он сделал глубокий вдох, а потом с шумом освободил свои легкие от воздуха. – Вы сами-то вот не бежите из России, – неожиданно заявил он. – Впрочем, вы же революционер, и вы попали в свою стихию…

Болохов покачал головой.

– Да какой я, к черту, революционер! – произнес он. – Теми листовками, о которых вы упоминали, вся моя революционная деятельность и закончилась.

– Правда? – удивился Евстафьев. – А я думал, революция – это ваша страсть.

– Вы ошиблись…

– Так что же вы тогда делали все эти годы? – поинтересовался Петр Сергеевич, подливая чай в болоховскую кружку.

– Я что делал? – переспрашивает Александр. – Как и многие – выживал…

– Это как? – поднимая двумя руками блюдечко и отхлебывая из него чай, хитро смотрел на гостя Евстафьев. – Насколько я знаю, для этого было лишь два пути – или за красных, или за белых… Третьего было не дано.

Это его заявление ничуть не смутило Болохова.

– Каюсь, но я нашел для себя этот третий путь… Впрочем, если бы не матушкина болезнь, все бы, наверно, пошло по-другому… А так перед самым Октябрьским переворотом я увез ее на лечение в Финляндию, где мы и прожили с ней несколько лет. Когда закончилась война, мы вернулись в Питер, – складно врал Александр.

– Значит, вы даже пороху не нюхали? – немало удивился Евстафьев.

– Я – да, а вы?..

Тот вдруг поморщился.

– Знаете, милейший, давайте-ка не будем о прошлом… Что было, то было, а что есть, то есть, – сказал он, видимо, не желая посвящать Болохова в святая святых своей биографии. – Прошлое ушло в историю, и нам надо жить настоящим.

– Это правильно, – согласился с ним Александр, решив, что у того есть какая-то своя тайна, которую он не хочет раскрывать. Нет, воевать за белых, как и за красных, он не мог, потому как, сам говорил, что ненавидит насилие, – видимо, отсиделся в какой-нибудь глуши, пережидая события, в чем и стыдится признаться. – Хотя лично у меня это настоящее довольно-таки неопределенное…

– Это еще почему? – удивился Евстафьев. – Вы же вон в партийной газете работаете – что вам еще надо?

Болохов покачал головой.

– Да ведь это не мое призвание… Редакции нужен был человек, который хоть немного смыслит в искусстве, – вот меня и пригласили, – объяснил он. – А я хотел в академию вернуться…

– Ну и что же – возвращайтесь… – подливая в блюдечко кипяток, заявил хозяин дома.

– Так не берут!.. Там сейчас не профессора, а комиссары заправляют, а тем не таланты нужны, а подходящие биографии. Короче, берут только тех, кто за советскую власть воевал или является выходцем из пролетарских низов, – на этот раз выговорил чистую правду Александр. – Так что прощай, любимое дело…

Евстафьев был поражен.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – поставив блюдечко на стол, возмущенно произнес он. – Но ведь это черт знает что!.. Н-да… Этак у нас скоро ни художников не станет, ни писателей, ни хороших актеров… Я ведь думаю, это не только в нашей родной академии ввели такие правила, чтобы людей оценивать не по таланту, а по их происхождению…