Voronkov - Harbin

…Нагулявшись, они зашли в небольшой китайский ресторанчик возле Городского сада, чтобы за рюмкой «чуринки» продолжить разговор.

– Слышал новость? – когда они выпили по второй, неожиданно спросил Болохов Аркашку.

– Ты имеешь в виду убийство Одоевцева?.. Ну как же! Об этом все сегодня только и говорят… Интересно, кто ж это его? – И Туманов пристально посмотрел на друга.

– Видно, кому-то сильно насолил, – усмехнулся Болохов. – Вредный, доложу тебе, был мужичишка.

– М-да… – глубокомысленно произнес Туманов. – Кстати, ты помнишь, о чем меня тогда в собрании спросил этот Одоевцев?

Болохов поморщился.

– Давай больше не будем о нем, – попросил он. – У нас что, других тем нет для разговора?

– Да ты подожди… – остановил его Аркадий. – Ведь он явно хотел расспросить меня о тебе.

– А что ты мог ему рассказать? – удивленно посмотрел на него Болохов. – Разве только то, как мы студентам воровали картошку из кладовки соседа?..

Туманов покачал головой.

– Э, нет… – загадочно произнес он. – В двадцать третьем я ездил в Питер по делам и там встретил Зою Александровну…

Болохов всего ожидал, только не этого. «Неужели мать ему рассказала обо мне?» – запаниковал он.

– Ты встречался с моей матушкой? – настороженно спросил он друга. – Но она мне ничего об этом не говорила!

– А ты тогда работал в Москве… – сказал Туманов и как-то хитро улыбнулся.

У Александра потемнело в глазах. «Он знает обо мне все и даже, кажется, этого не скрывает… Но зачем это ему? Взял бы сразу да сдал его контрразведчикам».

Туманов как будто прочитал его мысли.

– Да ты не бойся, я не выдам тебя, – заверил он. – У каждого человека своя дорога. Кстати, я так думаю, ты здесь неспроста… Скажи честно, Одоевцева ты ухлопал?

Болохов покачал головой.

– Нет… И вообще о чем ты говоришь? Неужели тебе не понятно, что я, как и ты, бежал из совдепии?

Туманов не верил ему.

– Ладно врать-то. Послушай, а, может, ты и по мою душу сюда явился? А что? Я, по определению большевиков, предатель, а с предателями они не церемонятся.

Болохов не знал, как его разубедить.

– Значит, не веришь? – спросил он. – Тогда прочти вот это… – С этими словами он достает из внутреннего кармана письмо. – Надеюсь, ты не забыл, кто такой Петр Сергеевич Евстафьев?.. Ну, узнаешь его почерк?

Аркадий развернул листок.

– Приятно, конечно, получить весточку с той стороны, – прочитав письмо, сказал он. – Но… – Он нахмурился. – Я не уверен, что это написано не под чью-то диктовку.

Болохов посмотрел на него с упреком.

– Когда я перешел границу, то попал в руки к японцам. Ну а те никогда бы не отпустили меня, если бы хоть на минуту усомнились в моей искренности. Знаешь, как трясли!.. Всю мою подноготную проверили, а ты говоришь… Кстати, Евстафьев и устроил мне побег. Они с Лешкой Мальчиковым – помнишь такого? – нашли надежного проводника – тот и перевел меня через границу.

Аркадий вдруг махнул рукой.

– Ладно, Бог тебе судья, – сказал. – Давай-ка лучше выпьем за все хорошее, что осталось в нашей памяти. – За Питер! За академию! – поднял он рюмку.

– За нас! – произнес Болохов.

Больше этой темы они не касались. Поговорили о современном искусстве, добрым словом вспоминали своих педагогов, а вместе с ними и товарищей по академии. На вопрос, чем он сейчас занимается, Аркашка сказал, что довольствуется случайными заработками. В основном оформляет витрины магазинов. Дело-то знакомое. Живопись забросил – нет для этого времени, как, впрочем, и желания. Приблизительно так же живут и его товарищи, с кем он бежал в Харбин. Женя Бардин дает частные уроки рисования, Леня Харитонов работает таксистом. Что касается Полины Кондратьевой, то она зарабатывает на хлеб тем, что рисует всяких кошечек и ангелочков, которые потом продает на рынке. И только самый старший из них, Вася Петров, не забросил этюдник, по-прежнему пытается сказать свое слово в искусстве. Его работы иногда выставляются в художественной галерее. Сейчас занят тем, что готовит к своему сорокалетию персональную выставку.

Проговорили они допоздна. Когда выходили в ночь, к Болохову подбежал мальчишка-китайчонок и сунул ему в руку что-то похожее на свернутую вчетверо бумажную салфетку.

– Сама читай, другой не давай! – сказал он и убежал.

В темноте и зрячий превращается в слепого. Поэтому, чтобы изучить содержание записки, Болохову пришлось встать под уличный фонарь.

«Этот человек обязательно выдаст тебя, – прочитал он. – Надо срочно его убрать».