Voronkov - Harbin

– Замечательно! – ответил он, не желая разочаровывать девушку. Ведь та была без ума от Вертинского. Впрочем, ничего плохого он не мог сказать о концерте, только ему не совсем понравилась эта вычурная жестикуляция больших белых ладоней певца и обильный макияж на его лице. Это, на его взгляд, выглядело как-то не по-мужски.

Чтобы не толкаться, Шатуров предложил подождать, пока схлынет толпа. Вскоре к ним присоединились и Карсавин с Одоевцевым. Не было только Аркадия, который, видимо, вышел раньше и теперь дожидался их на улице.

– Боже мой, да это же Ларисса Андерсен! – увидев в толпе знакомое лицо, радостно воскликнула вдруг Лиза.

– Ларисса? О, она мне так нужна! Где?.. Где ты ее видишь? – спросила Иевлева, но та уже сама спешила Варе навстречу.

Поэтессы обнялись. Подошла Лиза и сделала книксен.

– Лизонька, и вы здесь? – узнала известную студенческую заводилу и свою почитательницу Андерсен.

– Да, я пришла с друзьями… Давайте я вас с ними познакомлю… – И она по очереди представила ей своих спутников.

Болохов уже кое-что знал о Лариссе. О ней ему рассказала Лиза, которая, когда у нее выдавалась свободная минутка, всегда спешила к Александру в мастерскую. Она была без ума от этой поэтессы, называя ее местной Ахматовой. Однажды даже принесла ему отпечатанные на машинке стихи Андерсен, которые он на досуге с интересом просмотрел. Одно из них он даже запомнил наизусть.

Бьется колокол медной грудью, Льет расплавленную весну… Ветер кинулся к строгим людям, Темнотою в глаза плеснул. Прижимается воздух вешний, Тает терпкая боль молитв… У меня от молитвы, грешной, Только сердце сильней болит. Я не стану святой и строгой, Так привычно моим ногам Уставать по земным дорогам, Танцевать по земным лугам…

«Прекрасные стихи», – думал Болохов. Эта Андерсен и впрямь талантлива, однако в Советском Союзе о ней совершенно ничего не знают. Как не знают и о других одаренных литераторах, живущих за рубежом. И это понятно: они не приняли революцию, поэтому партия боится, что их произведения могут повлиять на умы советских людей. Ведь известно, что народ чаще прислушивается к сочинителям, чем к вождям. Оттого и не любят вожди этих книжных пророков.

«Ларисса Андерсен… Откуда эти два “с” в ее имени?» – думал Болохов, с интересом разглядывая свою новую знакомую, которая, отойдя с Иевлевой в сторонку, о чем-то живо и непринужденно беседовала с ней. Это что, признак манерности или претензия на «принцессность»? Однако, по словам той же Лизы, так ее записали в метрике. Так ее звали теперь и друзья, поэты дальневосточного русского Парнаса, обосновавшиеся после большевистской революции в Китае.

Как только ее ни величали здесь: и белой яблонькой, и прекрасным печальным цветком, и «черным» ангелом, и музой. Кто-то даже называл ее Сольвейг… В нее были поголовно влюблены все здешние поэты и не только они.

Да, Лиза нисколько не преувеличивала: Ларисса была очень красива. Синие-пресиние глаза, темные волосы, чистый овал лица, врожденная грация и пластика. Каждый жест ее изящен и закончен – будто бы отрепетирован.

Лиза сказала, что она божественно танцует, потому что хореографии ее учила не кто-нибудь, а воспитанница школы Петипа Лидия Карловна Дроздова, которая принадлежала к императорской фамилии.

Что делают здесь, на чужбине, эти прекрасные талантливые люди? – спросил себя Болохов. Ведь с их исходом Россия лишилась чего-то очень важного. Как можно жить без того же Бунина, без Куприна, без Шаляпина, Горького?.. Даже Мариинский в полном составе бежал за границу. И это лишь малая толика того, что было потеряно. Навсегда ли? «Если навсегда, то история нам этого не простит, – думает Александр. – Сейчас партия пытается воспитать всем этим людям замену, но получится ли? Для этого ведь нужна некая преемственность, должны быть люди, у которых можно поучиться. А если их нет?..»

– Я собралась идти к Александру Николаевичу… Мы с ним старые знакомые, – услышал вдруг Болохов голос Лариссы. – Ты не хочешь составить мне компанию? – спросила она Варю.

Та сказала, что и рада бы пойти, однако не может бросить своих спутников. И тогда Андерсен предложила и остальным последовать за ней.

Уборная артиста находилась прямо за сценой.

– Лагисса? Вы?! – завидев Андерсен, с удивлением произнес Вертинский.

Он уже успел сбросить фрак и облачиться в длинный шелковый халат с большими болтающимися кистями от пояса. Вокруг него, словно стайка преданных собачонок, крутились поклонницы, постоянно заглядывая ему в глаза и без конца щебеча: