Voronkov - Harbin

Такие мысли посещали Болохова все чаще и чаще. В нем боролись как бы два разных человека. Один из них готов идти за большевиками до конца, другой же все больше и больше сомневался в правильности выбранного большевиками пути. Это заставляло его непомерно страдать. Казалось бы, пока не поздно, – брось все и беги, куда глаза глядят, но он отравлен революцией. Я – Виргилий, будто бы говорит она ему, и я проведу тебя через все круги ада. Да, да, она его просто не отпускает от себя. Вцепилась в горло и держит, держит… Наверное, прав был Достоевский, а следом и Розанов, повторивший его мысль, что трагедия русского характера заключается в том, что русский человек радеет не за себя, а за все человечество. Вот и Болохов еще в юности решил целиком посвятить себя борьбе за освобождение всех трудящихся мира. Только теперь он взрослый человек и кое-что понимает иначе…

– Лиза, я думаю, еще не время нам открываться Сергею Федоровичу, – говорил он, прижимая девушку к себе.

Как же чудно пахнут ее волосы! И вся она такая нежная и трепетная, словно весенний подснежник. Болохов ловил себя на мысли, что Лиза – это именно та женщина, которая ему нужна. Только им никогда не быть вместе. Да она с ума сойдет, узнав, кто он есть на самом деле. Возненавидит, проклянет… Он даже представил, с каким ужасом и презрением она посмотрела бы ему в глаза, узнав всю правду.

– Но почему не время? – не понимала Лиза. – Как раз время… Я же должна что-то предпринять. А то все думают, что я невеста Сергея Федоровича. Но мне противно, понимаете, Саша? Противно! Ведь я же люблю вас…

– Позже, Лиза, позже, – пытаясь освободиться из ее объятий, сказал Болохов.

– Но почему? Почему?.. Нельзя же так… Человек надеется, уже думает о свадьбе, а я… Нет, нет, я больше не могу его обманывать! – воскликнула Лиза.

Болохов испуганно смотрел по сторонам – не услышал ли кто ее? Не дай бог, дойдет до Шатурова. Тогда прощай и РОВС и все остальное. Он должен, должен убедить девушку, чтобы она не спешила. А вот ему, как видно, уже пора и поспешить. Лиза ведь все равно когда-то захочет объясниться с ротмистром, так что до этого времени нужно что-то придумать. Она говорила, что совещание с участием лидеров местных антисоветских организаций, которое он давно и с нетерпением ждет, состоится на будущей неделе. Сегодня же он позвонит связному и напомнит о бомбе. А еще нужно на всякий случай обеспечить себе отход. Ведь за терактом обязательно последуют разборки. И тут уж люди Одоевцева не упустят возможности, чтобы учинить ему допрос с пристрастием. Это было бы странно, если бы они не занесли его в свой «черный» список.

– Послушай, Лизонька, а может, Сергей Федорович именно тот человек, который тебе нужен? – неожиданно произнес Александр. – Я понимаю, ты не любишь его, но ведь говорят же: стерпится-слюбится…

Она опешила.

– Да о чем вы, Саша?! – испуганно посмотрела на него, и он увидел, каким вдруг бледным стало ее лицо. – Мне нужны только вы!.. – От волнения ей не хватало воздуха. – Только вы!.. Теперь я понимаю, кто тогда ко мне приходил во сне…

И она рассказала Болохову о своих рождественских гаданиях.

«Вечерком под Рождество девушки гадали, за ворота башмачок девушки бросали», – вспомнил вдруг Александр и улыбнулся.

– Вы, Саша, это были вы!

Глаза ее покрылись влагой.

– Глупенькая… – погладил он ее по голове. – Ну разве можно верить во всякую чепуху?

– Но ведь это же было, было! – не отступала Лиза.

Болохов поцеловал ее в лоб.

– Ну хорошо. Коль хочешь – объясняйся с ротмистром. Только прошу тебя: не делай это сегодня. Ты же видишь: люди пришли отдохнуть, повеселиться… Неужели ты хочешь испортить им настроение? Ведь Шатуров просто так не сдастся. Еще чего доброго стрельбу откроет… Тогда какое уж веселье?.. Ну, ты согласна?.. – Он внимательно посмотрел в Лизины глаза, пытаясь понять, что у нее в душе, но они были скрыты за пеленой слез. Ему жалко стало девушку. – Давай договоримся так: ты не предпринимаешь никаких действий до тех пор, пока я сам тебя об этом не попрошу. Идет?..

Она порывисто вздохнула.

– Пусть будет по-вашему…

Весь вечер она была задумчива и молчалива. И как Шатуров ни пытался ее развеселить, сделать этого не смог. «Что с ней? – думал он. – Неужели на нее так подействовал Вертинский? Впрочем, после его концерта многие выходили с заплаканными глазами. Ведь что бы он ни пел, он пел о далекой родине, куда все они хотели вернуться».

– Вы бы, Александр Петрович, к госпоже Иевлевой присмотрелись, – еще когда они садились за стол, шепнул Болохову ротмистр. – Штучка, доложу я вам, не простая, но довольно соблазнительная, – подмигнул он ему. – Уверен, у вас получится…