Gurulev - Rosstan

Северька изловчился, поймал бычишку за нашейную вязку, повел к плетню. Теленок теплый, с мягкой шерстью, дурашливый.

Еще совсем недавно, час-другой назад, лежал Северька в засаде, готовился стрелять. И не было тогда на земле мира. А сейчас нет войны. Телята, запах парного молока, мычание коров. Мир. На всем белом свете мир. Только надолго ли? Может, пока идет Северька до плетня, и кончится мир.

После скорого чая вся коммуна высыпала на луговину. Всем интересно, как будет трактор поднимать не паханную с сотворения мира степь.

Трактор зафырчал, загрохотал мотором. Сергей Громов кинулся разгонять зевак: негоже стоять впереди трактора, до беды недалеко. Вон какая тяжесть у этой железной громадины.

Медленно двинулись большие, утыканные шпорами колеса. Двухлемешный плуг врезался в землю и поплыл за трактором. Потянулись из-под плуга две черные борозды.

Трактор, отфыркиваясь дымом, шел легко и ровно. Рядом с двух сторон клубилась толпа. На Семена мужики поглядывали с завистью: едет себе, а машина сама пашет. Не надо упираться ногами, наваливаться на чапычи. Красота! А пашет-то быстро как!

Северька и мужики другие, которых решили учить тракторному делу, посматривают на всех гордо – будто это уже они пашут, но в душе опасаются: да как же на нем, на тракторе, они ездить научатся? Не конь ведь это, не волы.

Борозду трактор провел длинную, прямую. В конце луговины Семен обернулся, потянул за веревку, что к плугу идет. Щелкнула шестеренка – плуг поднялся. Трактор круто развернулся, Семен снова за веревку дернул, и опять из-под плуга черная борозда плывет.

Семен заглушил машину, спрыгнул на землю.

– Ну, как, товарищи, пойдет?

Ах, Семен ты, Семен, ласковый мужик, светлая голова, золотые руки. В ноги тебе поклонятся мужики, только учи скорее да понятливее своему ремеслу.

До обеда Семен вспахал такой клин, что его и за день не одолеть на четырех упряжках лошадей. Да и лошадь-то: дрожат от каторжной работы ее ноги, а из глаз к вечеру слезы, самые настоящие слезы катятся.

Мужики бродили по черным отворотам земли, мерили глубину вспашки. Становились на четвереньки, нюхали землю: не пахнет ли керосином. Нет, не пахнет.

Вечером Семен объявил приятное:

– Недели три-четыре, до больших заморозков пахать буду. Потихоньку мужики к рулю привыкнут. А потом разберем – соберем трактор, вот и вся наука. Когда каждую деталь руками ощупаешь – надолго запомнишь и все поймешь.

Добрые слова Семен говорит. Мужики опасались: как бы приезжий мастер раньше времени домой не смотался. А теперь все хорошо выходит, все правильно. Потом – не зазря он будет стараться. Отблагодарить коммуна сумеет.

XIV

Зима обещала быть сытой, теплой. Сена запасли вдосталь. Чуть ли не от самых построек начинаются коммунарские зароды. Плотные и островерхие, стоят они по всей пади и уходят за горизонт. Хлеб свезли с полей, уложили в скирды. Скоро начнется обмолот, скоро много будет на столах крутых калачей, творожных шанег, больших, пахнущих теплом и уютом караваев хлеба. Вот ударят настоящие заморозки, и начнется обмолот…

Ничто не предвещало беды. А беда пришла. Какой уж раз за последние годы. Пришла она ночью, темной и безлунной, когда коммунарский поселок, умотавшийся за день от нелегкой работы, спал.

За полночь всполошились собаки. Лай выкатился на заполье, не умолкал, становился все озлобленнее и озлобленнее. Чуткая Устя, по нескольку раз в ночь встававшая к ребенку, растолкала Северьяна.

– Посмотреть надо, Северюшка. Боюсь я что-то.

Северька в полусне теплой рукой обнял жену, потянул к себе.

– Какая ты боязливая стала…

Но не договорил до конца. Взгляд его упал на окно: окно слабо розовело.

Северька прыжком слетел с топчана, надернул ичиги, рванул со стены винтовку.

– Теплушку одень! – успела крикнуть Устя.

За окном ударил одинокий выстрел. Северька, пригнувшись, выскочил за дверь. Хлопали двери в других землянках, выскакивали полураздетые люди. Большинство с винтовками. Вслушивались, вглядывались в ночь. Хотя и глядеть-то нечего, все ясно: в пади горят коммунарские зароды. Над белым пламенем клубится дым. Вот запылал еще один зарод, и еще один. Стоять здесь да смотреть – нечего.

Мужики кинулись в завозню, хватали впотьмах седла, ловили лошадей. Кто-то громко, на высокой ноте кричал:

– Ма-ать! Шашку тащи-и!

В этот момент загорелась скирда. Теперь уже видно, как чужие люди, на конях, мечутся около скирд, поджигают смоляные факелы на коротких палках и бросают их на хлеб.