Gurulev - Rosstan

Никодим Венедиктов, узнав о такой возможности, заявил, что тут и думать нечего. Нужно идти к Ивану и все обсказать.

Иван сдался нелегко. Но ведь, как-никак, о породном скоте он сам первый мысль подал.

Никодим, ездивший в уезд, купил по случаю, на те же деньги, полученные по ссуде, двадцать брезентовых дождевиков. Чуть ли не все мужики ходили теперь на зависть посельщикам в новеньких дождевиках. Посельщики останавливали коммунаров, щупали толстую ткань, вздыхали. Красота-то какая! Ни дождь тебе, ни ветер не страшны. В таком дождевике как у Христа за пазухой. Умирать не надо. Живи.

И сразу же в коммуну принесли заявления чуть ли не десять семей. Свое решение объяснили бесхитростно:

– Вон у вас какая одежда-то, паря.

– Нам нужно, чтоб в коммуну вступали сознательно, – говорил Иван.

– Мы сознательно. Мы это понимаем, – объясняли казаки. – Вон у вас какая одежда. А у нас чего?

Долгожданная весна пришла внезапно. Трубило радостью небо, пенились между сопок ручьи; тягуче кричали стосковавшиеся о зеленой траве коровы, раздували влажные ноздри, дичали жеребцы.

Коммуна готовилась к переезду на новые места. Как только подсохла дорога, первый обоз отправился в путь. Вначале решили отправить только мужиков – пусть хоть землянки выроют, загон для скота загородят.

Но Сергей Громов сказал убедительно:

– Без баб какая работа? Глину месить, варить, за скотом смотреть. Без бабы, что без поганого ведра – в доме не обойтись.

Провожал первый коммунарский обоз чуть ли не весь поселок. Кто с радостью, кто с грустью.

– Старайтесь скорей да нас забирайте.

– Пусть катятся. Воздух в поселке чище будет.

– Домов-то сколько пустых остается.

– Боится коммуния на границе жить.

Обоз медленно поднимался на перевал. Старый Громов обещал после перевала остановиться на обед. Скрипели колеса, тянули шею, шумно дышали лошади. В клетках, полузакрыв глаза, томились куры, испуганно встопорщивались, вскрикивали, когда колесо наезжало на камень. Поверх узлов лежали винтовки. Хоть и мирное время, а с винтовкой всегда спокойней. Кое-где за возами шли оседланные кони. По обочине гнали скот.

Степь начинала цвести ургуем, и овцы азартно, всем скопом, бежали от цветка к цветку. Меж возов бегали подростки: и усталость их не берет. Дымили самосадом казаки. Бабы жевали серу, терпеливо дожидаясь, когда снова можно сесть на телегу.

– Надо, паря Авдей, однако, останавливать обоз? – спросил Сергей Георгиевич старшего Темникова.

– Роздых коням на хребте дадим. Сам же сказывал, – Авдей запрокинул голову, наблюдает за жаворонком, свечой взлетевшим в светлое небо.

– Надо останавливаться, как бы грех не случился, – Громов нахмурил брови. – Неужто не слышишь? Ось у кого-то горит. Проверь-ка.

Темников зашевелил ноздрями, побежал вдоль обоза.

– Стой, стой! – закричал Авдей уже в голове обоза.

Тянигус еще не кончился, но перед последним крутым подъемом дорога пошла ровней. Здесь можно, не распрягая коней, дать им короткий роздых.

– А, язви тебя! – закричал Авдей около воза Гани Чижова. – Заснул, что ли? Ось горит у тебя.

Сергей Георгиевич поспешил туда.

– Замечтался, паря, – виновато собрал Ганя на лице морщины. – Благодать-то какая.

– Мог бы перед дорогой смазать оси, – недовольно сказал старый Громов. – Полетит у тебя ось к чертовой матери, куда мы твое барахло денем?

– Дак дегтю же у меня нет, – зачастил Ганя.

Но старик слушать не стал.

– Взять у своих, коммунаров, мог бы?

– А и верно, – обрадовался Ганя. – Мог бы, мог бы.

Из трубицы заднего колеса выползла слабая струйка едкого дыма.

– Давайте снимать колесо. Северька, иди сюда. Лагушок захвати.

– Тянигус, язви его, версты три, однако, будет, – разогнулся Авдей. – Не люблю я это место.

До вершины остался крутой взлобок, саженей сто, не больше. Но тяжело достался лошадям этот подъем: потемнели от пота спины, подрагивали ноги, шумно вздымались бока. Снова дали лошадям короткий роздых. Теперь можно дать роздых и себе.

Можно закурить, сесть на обочину дороги, посмотреть на размывчатую синь далеких сопок, послушать жаворонков. Невзрачная на земле эта птичка – жаворонок. Серенькая, пугливая. А поднимется в небо да ударит песню – мать ты моя! Поет у человека душа. И радость неуемная, беспричинная, как в детстве. Человек по-настоящему счастлив бывает только весной. Осенняя радость, когда хлебом амбары наполнены, когда скот тучный, – расчетливая радость.