Reshetko - Chernovodie

Первый выезд на полевые работы всегда для крестьянина был праздником. И готовился к нему начиная с зимы: возил навоз на поля, подлаживал бороны, плуг, ремонтировал упряжь. Почаще подсыпал овес лошадям, которые ходили у него в плуге. Чем ближе подступало заветное время, тем нетерпеливее становился крестьянин. На дню по несколько раз проверял давно проверенный и отлаженный инвентарь. Наконец наступал последний день перед выездом на пахоту.

К вечеру по всей деревне дымились бани. Топилась с обеда и жамовская баня. Деловитый Васятка подтаскивал березовые дрова, следил за каменкой. Отец поучал малолетнего сына:

– Баню топить, Васятка, – мужская работа. Потому как плохо топленная баня – все одно, что недобродившее пиво: только горечь одна во рту. Завтра праздник – первая борозда в поле. Святое это дело, Васятка. И браться за эту работу – надобно быть чистому.

Вот и мылась вся деревня в банях, готовились мужики к предстоящей пахоте. Был в бане и Лаврентий… Набирал из кадки полный ковш воды и, посматривая на сына, командовал:

– А ну, паря, вались на пол! – Васятка распластывался на полу, ожидая первую волну жара. Лаврентий плескал воду на раскаленные камни. С шипением и треском жгучий пар разлетался во все стороны. У Лаврентия от жара перехватывало дыхание; немного обвыкнув, он лез на полок. Натягивал рукавицы-голицы и заранее приготовленным березовым веником, распаренным в шайке с горячей водой, начинал легонько обмахивать тело. Горячий воздух острыми иглами впивался в грудь, в живот, в плечи, вызывая нестерпимый зуд. Светлая, еще не успевшая загореть после зимы кожа, пузырилась прозрачными каплями пота. Лаврентий все энергичнее махал веником, слегка касаясь тела. Мужик покряхтывал в сладкой истоме, веник все ожесточеннее отплясывал по распаренному телу.

– Васятка! – молил отец сына. – Поддай еще!

Мальчишка, привстав на колени, набирал в ковш воду и плескал на камни. А сам снова плюхался на пол, боясь приподнять голову.

– Ох, ах! – стонал на полке Лаврентий, нещадно хлеща себя веником. Наконец и он не вытерпел, сполз с полка. Набрал полную шайку колодезной холодной воды и опрокинул ее на себя. Все тело парильщика мгновенно покрылось багровыми пятнами. Мальчишка взвизгивал от холодных водяных брызг.

– Привыкай! – добродушно басил Лаврентий, посматривая на сына. – Иначе какой с тебя сибиряк!

– Ну да, сибиряк! – И Васятка выбегал в предбанник. Следом выходил и Лаврентий. Он садился на лавку, брал со стола глиняную крынку с квасом и жадно пил. Передохнув, снова собирался в парную.

– Тятя, я не пойду! – заканючил мальчишка.

– Посиди, подожди меня; я схожу – маленько до нутра не достало! – улыбнулся Лаврентий. – А потом мы с тобой всласть помоемся, чтоб, значит, чистому за святую работу взяться.

– Тять, я завтра поведу Рыжанку за повод, первую борозду проложить!

Лаврентий приостановился около открытой двери в парную:

– Нет, Васятка, еще с годик потерпи; подрастешь маленько – и поведешь. Пока мы с Настей управимся, а ты вместе с грачами червей для рыбалки собирай! Еще успеешь наработаться, сынок!..

…Наконец, наступало долгожданное утро. Кони, запряженные в плуг, стояли на краю поля. Взявшись за чапиги плуга, Лаврентий врезал его в податливую землю. Потом, повернувшись на восток, истово троекратно крестился, глядя на низко висевшее солнце. Настя и Васятка тоже крестились, глядя на отца.

Грачи, рассевшись по краю ближнего березового околка, поднимали неистовый гам, словно торопили пахаря:

– Чего тянешь, мужик?! Уже давно пора пахать!

– Пора, пора! – вполголоса проговорил Лаврентий, очнувшись от дум. Он уже осознанно потрепал лошадь по холке. – Ну че, брат, завтра пахать начнем. А? – Мерин поднял голову, перестав хрумкать свежую траву, и скосил выпуклый черный глаз на человека. Потом, тяжко вздохнув, словно соглашаясь с собеседником, старый мерин опустил голову, снова принимаясь за свежую зелень.

Когда Лаврентий пришел на стан, бригада уже отужинала. Одни бригадники разошлись по балаганам, другие, которые помоложе, еще сидели около костра. Стряпуха недовольно проворчала:

– Ну вот, где-то прошлялся, и затируха уже простыла!

– Давай холодную, – виновато проговорил Лаврентий. – Не ворчи, Мария! Я вот свою деревню вспомнил, поле свое, баню… ну и задержался маленько!

Мария подала бригадиру чашку с похлебкой, потом выпрямилась и задумчиво, с улыбкой проговорила:

– Правду говоришь, Лаврентий, перед пахотой вся деревня бани топила!