Reshetko - Chernovodie

– Вот стерва толстомясая! – выругалась Мария. Хоть и слышала она не раз эту новость, но все равно не могла с ней смириться.

Ее сильно раздражала мысль, что на ее лавке, покрашенной собственными руками, сидит хвостовская профура, как она ее звала. Женщина махнула рукой и огорченно проговорила: – Уж лучше бы начальная школа, как в доме Жамова, али, на худой конец, сельсовет, как в твоем, Ликсандра. Все бы на пользу, все не так обидно…

Замолкнувший на короткое время Щетинин снова тихо заговорил, как бы размышляя сам с собой:

– Можить, мужики, у них че и получится?! Вон его дружка, Голубева, – Щетинин показал рукой на Ивана Кужелева, – послали в область учиться на председателя али еще на каку холеру. Выучится – приедет, и пойдут в ихнем колхозе дела в гору. Хвостова под зад мешалкой, а молодому и все карты в руки. Как думаете?..

– Пойдут… держи карман ширше! – язвительно пробасил Федот Ивашов, до сих пор не принимавший участия в разговоре. – А вот голоду быть, помяните мое слово!

– Че хорошего ждать! – Жамов поскреб бороду. – Если на похороны сродственника не пущают.

– То ись как? – не поверил Иван Назаров.

– А вот так и не пущают! У нашего деревенского пастуха Митьки Долгова, теперь он колхозный пастух, умер брат в Татарке. Дак Хвостов его не пустил на похороны: мне, грит, план сполнять надо, с меня начальство голову сымет, а не с тебя, вот и паси коров. Так и не дал ему справки, а без справки – куда, заарестуют на первом полустанке.

– Ну и дела-а, – только и мог сказать Назаров. Он недоуменно покачал головой: – На похороны родного брательника не пустить!.. Выходит, давеча ты правду сказал, Лаврентий, что у них там крепость не хуже нашей!

– Все власти, я смотрю, гнобят русского мужика! – снова проговорил Федот. – Вот только понять не могу, кому от этого лучше!

– Ясно дело, кому, – кто работать не хочет! – тряхнул рыжей головой Николай.

– Ты бы помолчал, умник! – одернул брата Прокопий.

– А че – не правда? – огрызнулся Николай.

А Федот продолжал рассуждать:

– Ладно… надумала власть колхозы сделать; дак ты делай по-человечески, по-хрестьянски. Прежде чем скотину согнать в общее стадо – построй сначала скотные дворы, а не гони в первую попавшую загородку. Надумали общий клин засевать, дак подумай сначала, где обмолотить хлеб, куда сложить, как сохранить его… – и уверенным голосом закончил: – Будет, мужики, и падеж скота, и голод!

– Че вперед загадывать, ты лучше скажи, как коней перегнать; поди, совсем одичали за лето на вольном выпасе, – озабоченно проговорил Жучков. – Набьем ноги, гонясь за ними по снегу.

Федька Щетинин, внимательно слушавший разговор взрослых, просительно заговорил, обращаясь к Жамову:

– Дядя Лаврентий, возьмите меня с собой за реку!

– Ты че у меня просишься, – улыбнулся Жамов. – Просись у главного покосника!

– Это куда собрался сопли морозить! – одернула сына Акулина. – В снегу утопнешь!

– Не утопну! – огрызнулся мальчишка и стал просить отца: – Тятя, ну скажи ты мамке!

– Я-то при чем, – улыбнулся Александр и погладил вихрастую голову сына. – Просись у старшого!

– Дядя Афанасий, возьми. Я Пегашку сразу поймаю, а вам он не дастся.

– Да нешто мне жалко, видишь, мать ругается! – ответил бывшему копновозу Сергей Жучков.

– Ну мамка-а! – снова заканючил Федька.

– Пусти ты его, – поддержал сына Александр. – Пусть прогуляется… Че ему в бараке сидеть!

– Леший с тобой! – наконец сдалась Акулина. – Иди, морозь сопли!

Глава 26

Проводив своих спецпереселенцев в барак, Ярославов Иван, недавно назначенный комендант поселка номер семь, придирчиво оглядывал поселение соседа. Стоявшие ровным углом три барака и в стороне аккуратный дом комендатуры придавали поселку ухоженный вид. Мусор и остовы разоренных балаганов были скрыты толстым слоем снега.

Сонная тайга вплотную подступила к жилью. В кронах деревьев, перепархивая, мелодично тенькала стайка синиц, роняя на белый снег темные хвоинки.

– Хорошо отстроился! – ревниво пробурчал Иван. – Пожалуй, получше, чем у нас! – И с довольным видом закончил: – А место под поселок у нас лучше, у нас – яр высокий, а здесь низковато… – Ярославов медленно пошел к комендатуре. Под сапогами повизгивал промороженный снег. На крыльце он остановился, еще раз оглядел суховское хозяйство и толкнул входную дверь.

Сухое избяное тепло мягко толкнуло вошедшего в грудь. Белый густой пар, ворвавшись с улицы, пополз по полу, забиваясь под нары, накрывая собой стол, стоявший у противоположной стены.