ЛАУРА ТОНЯН - МОНА

Горсть картошки фри от меня летит ему в лицо, еще горсть – от Эмина, а Санчес, громко смеясь, дает другу затрещину. Гортанный хохот Эмина отдается вибрацией во всем моем теле, и чтобы сохранить это ощущение, я прильнула к нему так тесно, насколько возможно. Но он и не против. Он с радостью стискивает меня в объятиях.

Как и всегда.

Наши дни

- Ну, так что? – из раздумий меня вырывает голос Германа.

Я моргаю быстро-быстро, пытаясь прогнать злосчастные воспоминания о радостных временах.

- Что? – говорю я, еще не совсем понимая, чего от меня хотят.

Герман усмехается, поведя плечом.

- Мы говорили о том, была ли ты влюблена, но потом ты просто хмыкнула и ушла в себя, - объясняет парень, тщательно прожевывая во рту пищу.

Я выставляю на него палец.

- О, нет-нет, это ты решил поговорить на эту тему…

Левандовский, перебив меня, настаивает:

- Ну, а все-таки? Была влюблена? – Потом он кивает на область моей правой локтевой кости. – И что это за татуировка?

Опустив глаза на нее, я понимаю, что стоило выбрать наряд, скрывающий эту надпись.

- Здесь написано…

Герман в очередной раз прерывает мою речь. Он откидывается на сидении, в его голубых глазах пляшут огоньки.

- Я знаю, что там написано, Лолита. Это ему посвящено?

Теперь пришло мое время подкалывать его. Сложив руки на столе, я нагибаюсь и улыбаюсь ему с хитринкой.

- Ты таким тоном спрашиваешь, что я могу подумать, что ревнуешь меня, - шучу я, хохотнув.

Но лицо Германа остается непроницаемым. Я убираю прядь волос себе за ухо.

- Ладно, - вздохнув, перевожу взгляд на стол – на почти не тронутую еду. – Потом тогда ты будешь рассказывать о себе, - предупреждаю, раскатывая бумагу и доставая оттуда бургер.

И я, наконец, начиная трапезничать, в общих чертах, осведомляю Германа о самой большой любви своей жизни, о самой большой боли, о самом большом предательстве. Опускаю некоторые детали. И не только потому, что мы мало знакомы – вряд ли я решусь кому-то сознаться во всем в очень откровенной форме. Но преимущество «Лаванды» в том, что он умеет слушать.

ГЛАВА 7.

Предательство

Лолита

После этого рабочего дня, а точнее, ночи, я собираюсь поехать в свою квартиру. Если вчера Герману удалось уговорить меня вновь поехать к нему и остаться у него, чтобы вместе потом поехать в отель, то сегодня у него не получится. Утром я сяду на автобус, потом поменяю его на электричку, а ее – на метро, но доеду до своей малютки на Пушкинской и проведу день в условиях, напоминающих человеческие. А то ведь с таким образом жизни вскоре и забыть смогу, кто я и откуда. По крайней мере, я смогла поделиться своей историей с Левандовским, не рассказывая ему, при этом, самого главного.

Протирая бокал, предыдущий уже передав мне, Герман спрашивает:

- Так я не очень понял, у него фамилия Фаворский, но его отец – наполовину афганец? – с удивлением в голосе говорит парень, глядя то на меня, то на работу, которую выполняет.

Мы вдвоем сервируем небольшой зал под названием «Дольче» в саду отеля. Из персонала, помимо нас, только охрана, пару человек на кухне и девушка на ресепшен.

- Угу, - отзываюсь, расстилая скатерть, а поверх нее – наперон. – Ты никогда не угадаешь, как зовут папу этого козла, - грустно усмехаюсь. – Он назвал сына в честь себя, хотя сам после того, как его папаша бросил русскую мать, принял другую веру и уехал жить в Европу. Там и женился… Говорил, что в первое время боролся с тем, чтобы не поменять имя, но фамилию на материну сменил.

Левандовский протягивает мне несколько натертых столовых приборов.

- И зачем же называть ребенка своим именем, если, как я понял, он сам его не любил?… Имя свое, - договаривает пояснительно Герман.

Я пожимаю плечами, взглянув на собеседника.

- Потому что Эмин-старший хотел оставить после себя наследника, полностью повторяющего себя самого, в любом плане. То есть, он всегда говорил, что теперь можно спокойно умирать, так как на свете есть второй Эмин Фаворский, которому он доверит все, что имеет. Жаль, что не сдох! – заканчиваю, стиснув зубы.

Дальше наступает короткое молчание. Возможно, Герман все переосмысливает для себя. Если он сбежит от меня, с кучей проблем и жутким прошлым, я даже не удивлюсь. Поразительно, но пока не выговорилась, сама не понимала, что я – отнюдь не драгоценный камень. Напротив – во мне столько гнили. В такие моменты богатые люди начинают осознавать, что они не лучше, чем остальной народ в мире? А, может, даже хуже…