Art Koba - Book

Себастьян наскоро пообедал в кафе и, выйдя на улицу, при-

сел на ближайшую скамейку. Держа в одной руке горячий пи-

рожок с мясом, другой он пытался кое-как развернуть и рас-

прямить карту города, приобретенную за две монеты у уличного

мальчишки-газетчика. Вообще-то сначала он собирался просто

спросить, как пройти на улицу Симона, однако ему недвусмыс-

ленно дали понять, что информация в столице стоит денег. Ку-

пить план города оказалось дешевле.

— Себастьян Брок! — потребовал внимания господин Бил-

лингем.

— А? — отозвался племянник, прожевывая пирожок.

— Немедленно сними с меня эту тряпку, мне надоело дога-

дываться о происходящем по звукам!

— Вообще-то, — не удержался от замечания Себастьян, —

говорят, что солнечные лучи ужасно вредны для живописи —

краски выцветают, лак трескается…

— А еще говорят, что длинный язык тоже вреден — старшие

родственники обижаются и лишают языкатую молодежь со-

держания в настоящем и наследства в будущем, — парировал

дядя. — Пересядь в тень. Или ты намерен сдать меня в какую-

нибудь антикварную лавку?

— Что вы, уважаемый старший родственник, только в самую

лучшую галерею, — вздохнул Себастьян, пересаживаясь на со-

седнюю скамью, в тень огромной раскидистой липы.

Он снял с картины покрывало, сложил его в несколько

раз и постелил поверх спинки скамейки. Потом устроил ря-

дом с собой портрет, прислонив к импровизированной под-

ставке и предоставив таким образом дядюшке возможность

обзора, сам же продолжил изучение карты. Можно было,

конечно, довериться извозчикам, однако те, словно сгово-

рившись (скорее всего — именно сговорившись), требовали

тройную предоплату. Мол, опасные там места, заедешь на

улицу бравым молодцем, а выедешь крысой, а то и мокри-

цей. Себастьян, вспомнив родное поместье, криво усмех-

нулся.

1 1 2

Елена Комарова , Юлия Луценко

Мимо них по дороге неторопливо прокатился роскошный

открытый экипаж, запряженный парой мышастых коней. Мо-

лодой человек проводил его взглядом, особо задержавшись на

точеном профиле сидевшей в нем девушки. В карете было еще

двое пассажиров, но остальных Себастьян не заметил.

— Это же вензель де Ла Мотт? — Господин Ипполит, разу-

меется, сразу обратил внимание на самое главное, не позволяя

себе отвлекаться на разные мелочи вроде красивой пассажир-

ки. — Однако у Эффи ведь нет дочерей, насколько я помню…

наверное, это ее племянница.

— Дядюшка, о чем ты? — переспросил Себастьян, не отводя

глаз, пока карета стояла у перекрестка. — Кто такая Эффи?

— Августа де Ла Мотт, — строго ответил тот. — Бестолочь ты, милый племянник. Сегодня нужно знать имена не только умер-

ших сто лет назад писак.

— И какая эта Августа де Ла Мотт? Она молодая? Красивая?

Портрет фыркнул.

— Возможно, не настолько, как героини тех книжонок, что

ты читал вместо приличной научной литературы… но чертовски

миленькая.

Карета тронулась. Во второй раз пути Себастьяна и оксер-

ской незнакомки разошлись, едва успев пересечься.

— 27 —

Арле

При всех своих явных и скрытых недостатках Валер Дюпри был

добрым малым. Кроме того, по определению он был человеком

чести. Никто и никогда не упрекнул бы его в том, что он, упа-

си боже, не выполнил обещания или иным образом посрамил

свою громкую фамилию. Разве что совесть. Но совесть у графа

просыпалась редко, и при этом обычно под рукой у него имелся

графин с хересом, чтобы вовремя ее напоить. Пьяная, совесть

начинала запинаться и быстро засыпала, надолго оставляя Ва-

лера в покое.

Но в этот раз совесть застала графа посреди конюшни. От-

нюдь не любитель верховой езды, Дюпри редко появлялся в

З А Б Ы ТО Е ЗА К Л Я Т Ь Е

1 1 3

этой части поместья — разве что по острой хозяйственной необ-

ходимости. Сейчас острой необходимости не было, и свое при-

сутствие возле стойла с дочкиным любимцем Орликом граф за-

труднился бы объяснить даже самому себе. Рассеянно поглажи-

вая шелковую морду коня, он невесело размышлял о бренности

всего сущего, затем его мысли перекинулись на предмет более

материальный, нежели философские аспекты бытия. Задумал-

ся граф об Орлике, косившем на него карим глазом — красавец

явно скучал с тех пор, как уехала Эдвина. Мысленно произнеся

имя дочери по слогам, граф вздохнул и похлопал жеребца шее.