Наталья - Соммерфильд Сильвия

отрицать очевидное. Взглянуть в глаза правде.

Скажи хоть слово любви, хотелось ей закричать,

скажи слово, что я для тебя значу больше, чем просто

возможность позабавиться в постели. Скажи, что тебе

хочется, чтобы жена, а не шлюха, согревала твои ночи!

Скажи, что я не сундук и не тряпка, которую продают и

покупают!.. Но этого он никогда ей не скажет...

—

Сам гляди правде в глаза. Ты же меня купил!

Так и не рассчитывай на что-то сверх счета!

Кэтрин с трудом удерживала слезы.

Какой-то момент их взгляды вели безмолвную

схватку, затем, с подчеркнутой любезностью, Донован

заявил:

—

Если на то ваша воля, мадам... я получу по

счету.

Руки его уже схватили Кэтрин, и рот припечатал ее

губы, не давая дышать. Донован обхватил жену за

талию, голова ее откинулась, и она ощутила его горячее,

мускулистое тело рядом, в тоске подумав, почему так

всегда должно быть. Унизительно всякий раз быть

принуждаемой к этому и получать как пощечину

очередное доказательство собственной слабости, когда

первое же его прикосновение пробуждает в ней

чувственный жар...

Донован тяжело дышал, слушая, как сердце бьется в

груди, словно зверь, запутавшийся в чаще. Он

вспомнил, как Кэтрин стонала в такие моменты:

упоенно и бессвязно, — Кэтрин, женщина, способная

сломать любого! Но тут же в его сознании вновь

369

пробудилась мысль об Эндрю, и он потерял над собой

контроль.

Он вновь прижал ее так, что она едва успела

выдохнуть его имя, сжал ее голову ладонями и

поцеловал вновь, жадно и страстно, словно стремился из

глубин ее извлечь и присвоить всю ее сущность, все ее

существо.

Кэтрин пыталась найти слова, чтобы дать ему

почувствовать ее боль и страдания при одной мысли о

том, что он может быть с Дженни; но его серые глаза

вновь

лишили

ее

дара

речи.

Кэтрин

вдруг

почувствовала, что все его разговоры о Дженни не более

чем слова, что любит он ее, и даже отрицать это

смешно.

Тщетно пыталась она бороться с затопившими ее

чувствами, оторваться от его губ... Битва вновь была ею

проиграна, всякий дух сопротивления сломлен. Он

ослабил свою хватку, но ее собственные руки

неизвестно как и почему оказались на его плечах и

обвились вокруг могучей шеи Донована...

Словно уловив момент капитуляции, он уже ласкал ее

и целовал вновь и вновь. Кэтрин в последний раз

попыталась собрать остатки воли, но вместо протеста

издала слабый стон страсти.

Донован не мог ни о чем думать, кроме как о чуде,

происходящем всякий раз, когда он держал жену в

объятиях. Тело ее сдавалось... Но вся ли Кэтрин в его

власти? Действительно ли эта сводящая с ума,

непредсказуемая женщина всецело его в эти моменты?!

Ведь когда она была в его объятиях, губы ее

приоткрывались

навстречу

его

губам,

тело

сладострастно изгибалось, стремясь как можно теснее

370

прижаться к нему! Донован не хотел ничего, только

возноситься с ней на волшебные высоты страсти, где

уже нет «я» и «ты», где остается лишь одна истина —

слепящий

свет

блаженства...

Он

прижался

к

пульсирующей жилке на шее жены, в то же время

освобождая ее от одежды, пробиваясь к мягкому теплу

ее плоти; Кэтрин дрожала, желание переполняло ее,

стремясь выплеснуться на поверхность. Она слабо

застонала, прося еще, еще, еще...

Он, проникнув в нее, начал двигаться, сперва

медленно, ловя каждый момент, играя с ней, дразня и

возбуждая пальцами и губами, пока она не забилась под

ним в страстном экстазе. В ее мире теперь не оставалось

ничего, кроме него и горячих волн желания,

затопляющих ее сознание; плоть Донована, казалось,

превратилась в горячий, раскаленный меч, пронзающий

саму ее душу, заставляющий все ее существо молить об

освобождении от этой муки. Почувствовав, что она

больше не в состоянии ждать, он проникал в нее глубже

и глубже, вновь и вновь...

Откуда-то она слышала свой голос, свои всхлипы и

мольбы; Донован шептал несвязные слова любви и

желания ей на ухо, и оба утратили чувство времени.

Холодным и мучительным показалось Кэтрин

возвращение к реальности; она испытывала стыд и

опустошенность, и разрыдалась в безутешном горе. Она

плакала, полагая, что для мужа она не более чем одно из

удобств жизни, способ извлекать удовольствие!.. Как

всегда, за мигом несказанного блаженства настал час