John - i 308786fbd293be60

— Почему? — воскликнули дети.

— Как вы не понимаете? Я засунула «Эдвигу» между спинкой и сиденьем этого самого кресла. Это был отличный тайник, но сверток с рукописью такой пухлый, а старый судья Кирби занимает так много места, что я испугалась, как бы чего не вышло. И точно — едва он опустился в кресло, как раздался громкий хруст. Судья тут же вскочил и воскликнул: «Господи помилуй! Что же это такое?» Он начал шарить, и шарил, и шарил, и в ту минуту, когда он вытащил сверток и надел очки, чтобы разглядеть, что это такое, вошла тетя Иззи.

— И что же было дальше? — закричали хором дети, которых очень занимала вся эта история.

— О! — продолжила Кейти. — Тетя Иззи тоже нацепила очки и сощурила глаза — знаете, как она это обычно делает, — и они с судьей немного почитали — ту главу, помните, в начале, где Боп крадет голубые таблетки, а Чародей пытается столкнуть его в море. Вы представить себе не можете, до чего смешно было слушать, как тетя Иззи читает «Эдвигу» вслух. — И Кейти даже скорчилась от смеха при этом воспоминании. — Когда она дошла до слов «О, Боп, мой ангел Боп!», я просто свалилась под стол и заткнула себе рот концом скатерти, чтобы не расхохотаться. А потом я услышала, как она позвала Дебби, отдала ей рукопись и сказала: «Я хочу, чтобы вы немедленно сожгли всю эту чушь в кухонной печи». А мне она потом заявила, что, по ее мнению, мне не исполнится и двадцати, как я попаду в сумасшедший дом. Жалко, — заключила Кейти со смехом и слезами, — что сгорела и новая глава, и все остальные. Хорошо еще, что тетя не нашла «Фею старой шкатулки» — другую рукопись, которую я засунула в то же самое кресло, только глубже.

Ну что ж, — продолжила церемониймейстерша, — начнем. Мисс Холл, прошу вас.

«Мисс Холл», весьма взволнованная столь изысканным обращением, поднялась. Щеки у нее были очень красные; в руках она держала листок бумаги.

— «Однажды, давным-давно, — начала она, — лунный свет заливал своим сиянием залы Альгамбры, а рыцарь, в нетерпении расхаживавший по галерее, уже начал бояться, что она никогда не появится».

— Кто? Луна? — уточнила Кловер.

— Нет, конечно нет, — ответила Сиси. — Не луна, а дама, в которую он был влюблен. В следующем предложении говорится о ней, только ты меня перебила. «На ней был серебряный тюрбан с бриллиантовым полумесяцем. Когда она тихо скользила по коррехидору, луч луны упал на бриллианты, и они засверкали, словно звезды. „Ты здесь, Зулейка?“ — „О да, мой повелитель“. В это мгновение послышалось бряцание доспехов, и к ним бросился одетый в кольчугу отец Зулейки. Он выхватил свой меч, и рыцарь сделал то же самое. Мгновение спустя оба они, мертвые и неподвижные, лежали в лучах луны. Зулейка в отчаянии закричала и упала на их тела. Она тоже была мертва!» Так кончается «Трагедия в Альгамбре».

— Прелесть, — сказала Кейти, глубоко вздохнув, — только очень уж печально! Какие красивые истории ты пишешь. Сиси! Но лучше бы ты не всегда всех убивала. Почему, например, рыцарь не мог убить отца и… нет, я думаю, тогда Зулейка не вышла бы за него замуж. Ну, тогда отец мог бы… Ох, глупости! Почему вообще кто-то должен кого-то убивать? Почему бы им всем не броситься друг другу на шею и не помириться?

— Ну что ты, Кейти! — воскликнула Сиси. — Тогда это не была бы трагедия. Ты же знаешь, что название этой истории — «Трагедия в Альгамбре».

— Конечно, конечно, — сказала Кейти торопливо, так как Сиси уже начала надувать губы, а лицо ее покраснело еще сильнее, так, будто она собиралась заплакать. — Наверное, это красивее, чтобы все умерли. Только, понимаешь, у тебя всегда все умирают — и дамы, и рыцари, — и я думала, что для разнообразия… Какое великолепное слово «коррехидор»! Что оно означает?

— Не знаю, — ответила Сиси, уже успокоившись. — Оно было в «Завоевании Гранады». Что-то вроде коридора, я так думаю note 11

.

— Следующий номер нашей программы, — продолжила Кейти, заглянув в свою бумажку, — «Гав, простое стихотворение», сочинение мисс Кловер Карр.

Все дети захихикали, но Кловер спокойно встала и продекламировала следующее:

Жил на свете песик Гав —

Шерстяной клубок.

Он имел веселый нрав —

Вечно прыг да скок.

Словно бусинки глаза

И метелка-хвост,

Как вертел им егоза!

Был тот жест не прост.

Жил он весело, легко,

Был игрушкой всем.

Пил обычно молоко —

Выпил вдруг кольдкрем

В детской прямо со стола.

(Длинная строка!)

И та порция могла

Погубить быка.

Заболел и умер он.