Andrew - o c24ec28d571a6d65

закрыть, Василису на лавку отнести, и пусть оно там хоть огнем гори. Нет, - мужчина

вздохнул, - надо на кузницу, а потом бревна для мельницы тесать. Ну, ничего, вечером».

- Я, как приберусь, пойду рыбачить, - будто прочитав его мысли, сказала жена. «Соль у нас

есть, к вечеру как раз рыба хорошая будет».

- Вот как вернусь, - сказал Григорий, доев, - так на Туре, в том месте тихом искупаемся,

ладно? А потом рыбы твоей отведаю. Ну и еще кое-чего, - он ласково погладил жену пониже

спины.

- Баню бы срубить, - вздохнула девушка, сметая со стола кости от уток.

- И срублю, - пообещал муж. «Там работы дня на два, не более. На той неделе и срублю, я

же, как строился, особливо для нее место приготовил».

Он встал и, обняв жену, прижался щекой к ее темным, покрытым алым платочком, волосам.

«Господи, - тихо сказал он, - так бы и не отпускал тебя вовек».

Василиса, потянувшись, поцеловала его, - долго, и Григорий с сожалением сказал: «Ну, все,

счастье, пошел я, и так уж в кузнице заждались, должно быть».

На пороге раздался какой-то шорох, и мужчина увидел, как расширились в страхе темные

глаза жены.

- Вон оно, значит, как, - тихо сказал Волк, оглядывая маленькую, чистую горницу. Лавка была

прикрыта меховым одеялом, перед иконами в красном углу горела лампадка, от печи пахло

сытостью и теплом.

- Михайло, - Григорий положил большую руку на плечи жены и почувствовал, как приникла к

нему девушка. «Ее пугать не надо, - спокойно подумал мужчина. «Ежели что – выйдем за

ограду, и там уж – будь что будет».

Василиса молчала, оглядывая, стоящих друг против друга мужчин и внезапно, чуть слышно

проговорила: «Сказали, что бураном тебя замело».

- Да нет, - ехидно сказал Волк, - как видишь, Василиса, жив я, и здоров. Ты, я смотрю, тако

же. Давно повенчались ли?

- Опосля Пасхи, - сглотнув, ответил Григорий.

- Ну, желаю счастья, - Волк бросил под ноги девушке шкуру – богатую, с длинным мехом, и,

запустив руку в карман, высыпал на выскобленные половицы горсть золотых самородков.

«Подарок, - сказал он коротко, и, повернувшись, так хлопнул дверью, что, - показалось

Григорию, - с избы слетела крыша.

Дома было грязно и запущено, и Волк, сходив в амбары, выставил ведро водки на берегу

Туры, у костра.

- Атаман-то где? – спросил он, наполняя кружки.

-Поехал с вождем остяцким, Тайбохтоем, и дочкой его, вниз, по Тоболу – с тамошними

насельниками знакомиться. И батюшка Никифор с ними тоже – есть там люди, что

окреститься хотят. Мы же, Волк, в дружбе теперь с остяками, клятву верности они дали, -

сказал один из дружинников.

- Слушай, - другой парень выпил, - а что за шкура-то у тебя была, тут таких зверей и не

видывал никто?

- То, - лениво сказал Волк, - ирбиз, как его местные называют, он в горах живет. Я его

самолично убил. Добрался я, парни, до того места, где река Ас начинается, - из двух рек,

кои сливаются, жил на озерах чистоты такой, что дно видно, всходил на горы, что снегом

круглый год покрыты.

- А все, потому, - он усмехнулся, - что в ту ночь, как буран был, пазори на небе играли. Я-то

ученый, я знаю – коли пазори ходят, то на матку не гляди, все одно врет. А тут небо-то

тучами затянуто. Ну и пошел вместо полночи на полдень, свой отряд миновал, не заметя, а

там уж..., - он махнул рукой и, выпив – залпом, зачерпнул ладонью икры из миски.

- А что за дочка у вождя остяцкого? – смешливо спросил Волк. «Красивая? Как с венцами

брачными у меня не сладилось, так все равно надо мне руку женскую - вона, в избе как

неуютно, не то, что у Гришки, - Волк, было, хотел выругаться, но сдержался и, посмотрев на

темную, спокойную Туру, чуть вздохнул.

- Да знаешь ты ее, - рассмеялся кто-то. «То Федосья Петровна, вдова атамана Кольцо».

- Жива она, значит, - Волк подумал и налил себе еще. «Не чаял я».

- Вот тебе к ней и пристроиться, - посоветовал кто-то. «Баба она, сразу видно, горячая,

ладная, а вдова – как говорится, человек мирской. Так что ты, Волк, времени не теряй».

Мужчина тяжело молчал, глядя на костер.

- К тому же, - добавил кто-то, - она уж под кем только не полежала – и под Кучумом самим,

говорят, и с остяками более года болталась, так что там, Волк, дорожка протоптанная,

взламывать двери не надо».

Раздался хохот, и тут же, перекрывая его, - крик боли. Волк поморщился, подув на разбитые

костяшки кулака, и, наклонившись к дружиннику, что выплевывал на берег кровь изо рта,

проговорил: «Ежели ты, сука, хоша что дурное еще про Федосью Петровну скажешь, я тебе