Andrew - o c24ec28d571a6d65

целовать, пока ты, моя дорогая, не улыбнешься».

Темно-красные, изящно вырезанные губы чуть раскрылись, и Джованни едва не застонал –

они были свежими и покорными. Пахло от нее весной, - подумал Джованни, - будто идешь по

цветущему саду».

- Вам же нельзя, - она едва не плакала. «Я не могу, не могу, чтобы вы из-за меня грешили,

сэнсей, это плохо!»

- Я сам разберусь, что мне можно, а что – нельзя, - коротко ответил Джованни, и повернув ее

спиной к себе, провел губами по нежной, белой коже в начале шеи.

Женщина задрожала всем телом и прошептала: «Пожалуйста, еще...»

-И не только это, - пообещал Джованни. Он поцеловал маленькое, алое от смущения ухо, и

попросил: «Обними меня, пожалуйста, Мияко, обними, любовь моя».

Мияко обернулась, и, приникнув головой к его плечу, глядя ему в глаза, неслышно сказала:

«Я вам не понравлюсь, сэнсей. Я ничего не умею, я некрасивая, - он повела рукой вниз, в

сторону широких бедер. «Это наложницы все знают, - на длинных, черных ресницах повисла

слеза, - а я ни на что не гожусь».

- Так, - спокойно сказал Джованни, начиная разматывать какую-то тряпку у нее на поясе, - ты

самая красивая женщина на свете, и такой всегда останешься.

- Дальше, - он принялся за еще одну тряпку, - мне не нужна никакая наложница, мне нужна

женщина, которую я люблю, и которая любит меня. Жена. Ты. Ясно? – он наклонился и

глубоко поцеловал ее.

Мияко закивала и, сглотнув, сказала: «Вы будете недовольны, я правда ничего не понимаю

этого».

- Ну, - Джованни, наконец, добрался до груди – она была белоснежной, большой и

прекрасной. «Это, любимая, - он поднял голову, и, посмотрев ей в глаза, ласково улыбнулся,

- дело поправимое».

- Господи, какие бедра, - подумал он, уложив Мияко удобнее, и пообещал себе, что

обязательно посмотрит на все это сзади. «И снизу тоже», - Джованни устроил ее ноги у себя

на плечах. «Но сначала так, потому что я больше не могу».

Почувствовав его, Мияко закричала – сладко, низким голосом, и вдруг, испугавшись, сжала

зубы. «Нет, - шепнул Джованни, - нет, пожалуйста, любовь моя, не надо. Кричи, сколько

хочешь, столько и кричи».

Черные, длинные волосы разметались по татами, и она, приникнув к его губам, прошептала:

«Господи, я сейчас умру от счастья».

Она билась в его руках, шепча что-то неразборчивое, нежное. Потом, много позже, откинув

голову назад, обнимая его, она опять закричала – протяжно, долго.

- Так не бывает, - сказала она, плача. «Я, правда, сейчас умру, сэнсей!»

- Не позволю, - он поднял ее и поставил у стены, опустившись на колени. Она зарыдала,

вцепившись руками в тонкую, рисовую бумагу, царапая ее ногтями. «Ну, все, - сказал себе

Джованни, ощутив ее вкус, - все, я больше ее никуда, и никогда не отпущу».

Мияко раздвинула ноги, - широко, и, выгнув снежной белизны спину, шепнула: «Пожалуйста,

сэнсей, пожалуйста!».

- Да я только начал, - усмехнулся Джованни, и, увидев эти самые бедра сзади, - как и хотел, -

добавил: «До утра ты не заснешь, а потом, - он с удовлетворением услышал ее стон, - я тебя

опять разбужу».

Она задремала, когда в лесу начали щебетать птицы. Джованни пристроил ее голову у себя

на плече, и накрыл их обоих ее кимоно. Он лежал, гладя ее по растрепавшимся волосам,

любуясь искусанными, распухшими губами, темными кругами под сомкнутыми, длинными

ресницами. Почувствовав его взгляд, Мияко пошевелилась и пробормотала: «Сэнсей...»

- Спи, любовь моя, - он поцеловал ее, - нежно, долго, тихо. «Спи, мое счастье, я тут, я с

тобой ».

Он спал долго, и, еще не открывая глаз, пошарив рукой рядом с собой, найдя ее, услышал

робкий голос: «Простите, сэнсей, я сейчас, сейчас, уйду в кладовку, извините».

Джованни рассмеялся, и, увидев ее смущенное лицо, сказал: «Вот что, любовь моя, ни в

какую кладовку я тебя не пущу. А ну иди сюда».

Он погладил ее пониже спины – там все было такое, как надо, - круглое, теплое, мягкое, и

добавил, обнимая Мияко, целуя пахнущие вишней волосы: «Сейчас мы поспим – вместе,

потом поедим, а потом будем работать, поняла?»

Мияко кивнула и неловко, смущаясь, устроилась у него под боком. «Правильно, - зевнув,

ворчливо сказал Джованни. «И чтобы больше никуда не бегала, - он поцеловал теплое плечо

и, опять задремал,- так и не выпустив ее из рук.

Уильям де ла Марк, стоя на носу, оглядел гавань Сендай и презрительно сморщил нос:

«Совсем деревня. Долго мы тут будем, папа?»

- Дня два, - уверил его адмирал, посмотрев на россыпь домиков, рыбацкие лодки,