Andrew - o c24ec28d571a6d65

матушкой, из Лондона, шторм был большой, мы думали даже, что ко дну пойдем».

- Да, - сказал Волк и бросил еще один камешек. «Ну, Федосья Петровна, посмотрим, что за

океан, как там окажемся. А если оттуда – он кивнул на восток, - вниз, на полдень

отправиться?».

- Там Китай, Индия тако же. Отчим мой оттуда пряности возил, и дядя, брат его, помню,

рассказывал нам про Гоа – он в тех морях плавал, - Федосья чуть покраснела.

- Тот, за которого ты замуж чуть не вышла? - поддразнил ее Волк. «Ну, что я могу сказать,

счастье – я Господа должен благодарить, что сего не случилось, иначе б я тебя не

встретил».

- Да и я тоже, - Федосья улыбнулась. «Ну вот, а после Индии, - там Персия, Турция, Стамбул

опять же, ну, про него я тебе уже рассказывала. Там долгая дорога, тяжелая. А так, - она

чуть помолчала, - ежели мы в Америке окажемся, там уж до Лондона доберемся.

- Батюшка твой не поедет с нами, - Волк чуть вздохнул. «Не хочет, говорит, тут земля его, не

может он все бросать».

- И Василиса с Гришей остаются – Михайло почувствовал, как жена ближе прижимается к

нему, и, погладив ее по голове, шепнул: «Давай я костер разведу, шкуры есть у нас, тут

хорошо, тихо так».

- И тепло еще, - Федосья встала с камня, потягиваясь, и вдруг замерла: «Что это там, в

воде? Вроде голова чья-то?».

- Зверь смешной, - Михайло вгляделся, - как мы сегодня лодку пробовали, дак все время

вокруг нас вертелся. У него шерсть такая короткая, а сам – толстый.

- Тюлень, - улыбнулась Феодосия, вспомнив рассказы отчима. «Надо же, я думала – они

только в морях живут, а тут – тоже есть. А ну-ка, - она прищурилась, смотря на мужа, что

собирал плавник на берегу, - как тебя зовут?

- Je m'appel e Michael, - закатил глаза Волк. «Je suis vingt années». И тебя мне надо называть

«Тео», я помню.

- Лучше б я испанский учила, - вздохнув, пробормотала Федосья. «Так кто ж знал, что он

понадобится».

- Ну, все, - Волк потянул ее к себе, на шкуру, - я сегодня с этой лодкой утомился так, что

сейчас до полудня просплю. Или, - он вдруг приподнялся на локте, оторвавшись от ее

нежной шеи, - даже дальше.

- Даже дальше мой батюшка не даст, - ворчливо отозвалась жена и вдруг ахнула, заведя

руку за спину: «Так вот как ты устал!»

- Для сего, Федосья Петровна, - наставительно сказал муж, стягивая с ее смуглых плеч

халат. «У меня всегда силы найдутся».

Волк проснулся от того, что жены рядом с ним не было. Он так привык чувствовать ее

совсем близко, - руку протяни, - и дотронешься, что, еще не открывая глаз, нахмурившись,

пошарил рядом.

Сквозь легкое шуршание воды он услышал слабый стон. «Господи!», - Волк приподнялся, и

увидел, что Федосья стоит на мелководье, обнаженная, расставив ноги.

- Я сейчас, - он быстро стал одеваться, - сейчас, Василису подыму.

-Не надо, Волк, - нежно сказала жена. «Уже не надо. Иди сюда».

Он опустился перед ней на колени и заметил, что у нее мокрые волосы.

- Я купалась, - она чуть поморщилась и взяла его за плечи – сильно, - и началось. Дай-ка, -

она положила его пальцы себе между ногами.

- Это? – Михайло поднял на нее глаза.

-Головка – усмехнулась она. «Сейчас, ты руки не убирай».

Федосья часто, мелко задышала, и он увидел, как появляется на свет его дитя. «Еще

немножко, - сказал Волк, и, окунув руки в холодную, озерную воду, взял ребенка за плечики.

«Хорошо, что я маслом-то мазалась кедровым, - открыв рот, медленно, вцепившись в мужа,

проговорила женщина.

Волк увидел, что жена напрягается, еще шире раздвинув ноги. Ребенок, выскользнув ему

прямо в руки, обиженно, мощно закричал. Волк поднялся, и, передав дитя Федосье,

посмотрев, как она устраивает его у груди, сказал, обняв их обоих: «Ну что, Данило

Михайлович, сие ведь только жизни твоей начало».

Рассвет играл над озером – розовым, золотым, чудным сиянием, и Михайло, закинув голову,

увидел, как всходит солнце над гладкой, тихой водой.

Интерлюдия

Цфат, осень 1587 года

Старик проснулся, когда над холмами уже поднимался прохладный рассвет. Пробормотав:

«Благодарю Тебя Владыка живой и сущий за то, что по милосердию Своему, Ты возвратил

мне душу; велика моя вера в Тебя», поднявшись с кровати, он омыл руки. Потом, закинув их

за голову, потянувшись, он долго смотрел на сад за раскрытыми ставнями.

Отсюда была видна только одна ветка граната – в золотистых листьях висел созревший,

набухший плод. Можно было выйти наружу, и полюбоваться всем деревом, но старик