OlegD - Гильфердинг А

Военное дело. По отзывам свидетелей, поморяне были опытны и искусны в боях на море и суше, усердно и ловко отправляли свои воинские обязанности; каждый сражался без щитоносца и только князья и воеводы имели одного-двух слуг. Такому отзыву нельзя, впрочем, придавать большого значения: их военного искусства и сил хватало на борьбу с такими соседями, как лютичи и руяне, но не с такими, каковы были поляки. Погромы Болеслава III показывают, что поморские полчища не могли выдержать борьбы с регулярным войском; поэтому можно предположить, что поморяне приобрели славу искусных воинов своими пиратскими набегами, а не ведением настоящей войны. То же, или почти то же, должно сказать и об их военном оборонительном искусстве: хотя свидетели и говорят о крепости их городов и убежищ, хотя сами туземцы очень надеялись на их неприступность; но эти надежды мало оправдывались действительностью. Войско поморян состояло из пехоты и конницы. Последняя была, как кажется, войском постоянным, т. е. постоянными дружинами знатных людей и князей.

Нравственное состояние народа представляется на первый взгляд полным резкого противоречия: с одной стороны, свидетели хвалят его необыкновенную общительность, честность, гостеприимство, добродушие, веселость и чистоту нравов, с другой - отзываются о нем, как о народе диком, свирепом и грубом, народе жестоком, преданным грабежу и разбою. Противоречие исчезнет, если вспомним, какую тяжелую школу жизни проходили поморяне: теснимые отовсюду врагами, они неминуемо должны были огрубеть в борьбе за свободу и право на существование. В сфере домашней, среди мира, выходили наружу и действовали старые добрые нравы, привычки и инстинкты народа; но вне ее, в отношении к врагам - жажда добычи, ненависть и месть увлекала его в другую, противоположную сторону. И нет ничего удивительного, что систематический, законом церкви и государства освященный, разбой и жестокость своих врагов он стремился вознаградить мелким грабежом и равной жестокостью. Поэтому, в нравственном отношении поморяне едва ли в глазах историка станут ниже своих соседей, немцев, датчан и поляков. Грубость и жестокость были общей чертой быта всех их. Что ожесточенная дикость поморян зависела не от низкой степени умственного и нравственного развития, а была следствием исторических обстоятельств, это видно из их обширных торговых сношений и из того, что они не остались чужды некоторой культуре. Правда, они не пользовались искусством письма, но зато понимали и ценили достоинство пластического искусства, имели художественно отделанные храмы и художественные изображения богов, приводившие в изумление миссионеров своей красотой.

Обычаи и предания отцов были для народа законом, который действовал тем шире и сильнее, что государственная власть едва зарождалась. В сфере религиозной и домашней частной жизни господство обычного права было полновластное, в области же общественных отношений оно уже ограничивалось, или, вернее, пополнялось некоторыми распоряжениями правительства, князя и старейшин земли.

Семейный быт и его условия - не вполне ясны. Народ жил семействами, а не родами. Власть отца, можно предположить, была очень велика, но уже не имела той абсолютной беспредельности и суровости, какой обыкновенно отличаются чисто патриархальные семьи. По крайней мере - этого не видно. Единственный остаток быта такой отдаленной, грубой эпохи уцелел в обычае предавать смерти новорожденных девочек. Миссионеры замечают, что обычай был сильно распространен в народе, они приписывают его власти материнской и объясняют его тем, что туземцы, умерщвляя одних детей, хотели доставить более присмотра и заботы другим. Наблюдение и объяснение - поверхностные: гораздо вернее будет полагать, что обычай истекал из власти отцовской, что он не имел особенно широкого распространения и держался исстари в некоторых местах не в силу педагогического убеждения, а потому что при тревогах воинского быта излишество детей слабого женского пола представлялось тяжелым бременем для семьи. Население жило в форме моногамии, только князь и знатные богатые лица пользовались старым правом многоженства; но при этом одна жена считалась законной, остальные же - наложницами. Многоженство, таким образом, не имело правовой силы и рассматривалось как факт дозволенный, но не узаконенный. Положение женщины не было низким: в качестве жены она пользовалась в семье и обществе значительным нравственным влиянием, а по смерти мужа могла получить даже и некоторую юридическую власть и стать правительницей семейного имущества, такова была, например, знатная вдова, мать большой семьи, управлявшая всем домом, о которой рассказывает Герборд. Начала семейного наследования не видны.