Руслан Мельников - Тевтонский крест

А Бурцев расстреливал неповоротливые плавучие мишени, как в тире: неторопливо, вдумчиво, со вкусом, с расстановкой, короткими – в три‑четыре патрона – очередями. Корабли тонули, и, в конце концов, за венецианцами последовали немцы. Братья Святой Марии срывали доспехи. Хранители Гроба избавлялись от громометов. И те и другие налегке прыгали в воду. Прыгали, прыгали...

Брошенные командой, лишенные управления суда, неудачно поймав парусами ветер, переворачивались. Две‑три полузатопленные посудины летучими голландцами дрейфовали в открытое море. И лишь с полдюжины быстроходных коггов арьергарда, вовремя выйдя из‑под обстрела, благополучно скрылись за песчаной косой. Остальные... В общем, Венеция сегодня осталась без флота. А какая теперь фашистам польза от морской республики, лишенной кораблей?

Бурцев еще раз глянул через прицел на уходящую под воду корму «Буцентавра», процедил сквозь зубы:

– А вот не будет вам сенсо...

Но и радости от победы тоже не было. Наоборот – кошки скребли на душе. Теперь враг к катеру, застрявшему на мели, конечно, не сунется. Теперь он их попросту возьмет измором. М‑да, ситуация... Добираться до берега вплавь? Далековато вообще‑то, и к тому же наверняка их там будут ждать. Значит, что? Значит, куковать на островке‑«раумботе» и ждать голодной смерти? В любом случае – Палестины им уже не видать как своих ушей. А ему не видать Аделаидки. Нет! Бурцев тряхнул головой. Он так не согласен.

– Славно! Ох, славно ты их, Василь! – ликовал Дмитрий.

Новгородский сотник аж пританцовывал возле зенитки.

Бурцев не ответил. Ушел в рубку. Злой и мрачный. Столкнулся в дверях с Джеймсом, вытаскивавшим труп камикадзе‑моториста.

– Как дела, капитан‑воевода?

Бурцев ответил как есть. Запомнившимся итальянским словечком ответил:

– Мерда!

Джеймс понимающе хмыкнул:

– Значит, пора держать совет. Как там у вас, у русичей, говорится? Одна глава хорошо, а много...

– Больше, – буркнул Бурцев.

Глава 64

Многоголовый совет пришел к нехитрому решению: ждать прилива.

Ждать и догонять – нет ничего хуже! Впрочем, Бурцев себе дело нашел. Сгреб корабельные бумаги, которые пытался выбросить за борт пленный эсэсовец. Сложил в стопку. Почитаем. «Дойч» он знал не ахти – на слабенькую троечку, но читать с грехом пополам в школе научился. А здесь, в тринадцатом столетии – так уж сложилось, – его научили и понимать, и говорить по‑немецки не хуже самих германцев. По‑старонемецки, точнее. Ничего, придется совмещать старые и новые знания. Может, и выйдет что путевое.

Бурцев выставил из рубки всех. Приказал хмуро:

– Вскрывайте пока трюм. Только без меня вниз не лезьте.

– Без ключа вскрывать? – спросил Бурангул.

– А где я ключ возьму? – огрызнулся он. – Рожу, что ли? У Гаврилы вон есть ключик – булава называется. Авось хватит. И все! Мне не мешать. Воевода думать будет.

Бурцев заперся в рубке, стараясь не обращать внимания на гулкие удары тяжелой булавы о палубный люк. Карты, судовые журналы и бумаги из планшета он бухнул на штурманский стол. Вот ведь елы‑палы! Читать все это – не перечитать. Но осилить нужно. Бурцев пробегал рукописные и печатные тексты с той скоростью, на которую только способны были его глаза. Понимал через слово, но общий смысл улавливал. И для начала просто сортировал бумаги.

Так, судовую роль – в сторону. Список экипажа его не интересовал. Машинный журнал со скупыми пометками вахтенного механика, свидетельствовавшими о безупречной работе двигателя, – под стол. Тоже ничего интересного... Туда же полетела и подробнейшая опись корабельного имущества, боеприпасов и снаряжения, в которой почему‑то ни словом, ни полусловом не упоминался запертый в трюме груз. А вот разграфленный и только‑только начатый шканечный журнал показался более увлекательным чтивом. И радиотелеграфный журнал. И тексты радиограмм. И приказы с совсекретными грифами. И отчеты. И личный дневник капитана. И большой запечатанный конверт с надписью: «Вскрыть по выходе из Венеции».

Что ж, они из Венеции вышли. Бурцев вскрыл конверт. «Кляйне атоммине» – вот что сразу, с первой страницы, с первого абзаца резануло глаз. Он зажмурился. Проморгался. Но нет – не привиделось, не почудилось. Угловатой латиницей, черным по белому на плотной бумаге со свастикой выведено: «Кляйне атоммине». Бурцев снова прикрыл веки, стараясь успокоиться, утихомирить бешено колотящееся сердце. Не получалось Е‑пэ‑рэ‑сэ‑тэ! Кто‑то намеревается развязать ядерную войну в тринадцатом столетии. С ума сойти можно!