Руслан Мельников - Тевтонский крест

– Чтобы слишком далеко не уплыли...

Мля! Да на что этот тип намекает, в конце‑то концов?!

А немец уже скалился не таясь – открыто, с издевкой. Правда, не смотрел при этом ни на кого. Застывший взгляд его так и прилип к стеклу капитанской рубки. Глаза горели фанатичным блеском. Парень был в диком экстазе. Полундра! Псих за штурвалом! Вот оно, блин, настоящее вундер‑ваффен Третьего Рейха!

– Вы сдохнете! Все! – едва расслышал Бурцев восторженное шипение.

Нет, не псих! Скорее уж камикадзе! Такой пафос, такие откровения возможны лишь перед смертью. Когда уже все равно, когда все по барабану. Но когда очень хочется поставить точку. Громыхнуть, ошарашить последним словом, как кулаком об стол, прежде чем...

Они бросились к нему одновременно. И Бурцев, и Освальд, и Гаврила, и Джеймс. Но поздно, слишком поздно.

– Хайль Ги‑и‑и‑и...!

Пленник резко крутанул штурвал, разворачивая катер на полной скорости влево, швыряя судно на отмель с двумя скалистыми выступами.

Крутой вираж едва не опрокинул посудину. Все, кто находился в рубке, повалились на вздыбившийся пол. Все, кроме фрица. Зазвенел, забряцал оброненный меч добжиньца. Бухнула о железо булава Гаврилы. На палубе послышались крики вперемешку с бранью. Пронзительно взвизгнула Ядвига. К счастью, балласта в трюме хватило, чтобы удержать «раумбот» на плаву.

А эсэсовец, вцепившись в штурвал мертвой хваткой, повиснув на нем всем телом, хохотал. Дико, безумно.

Отмель приближалась, отмель неслась, отмель летела к ним. Напрыгивала с каждым новым скачком взбесившегося «раумбота» с волны на волну.

Еще секунда или две. Не успеть! Ничего не успеть! Бурцев стиснул кулаки и зубы. Взвыл от отчаяния, беспомощно распластавшись на рифленом железном полу. Этот ублюдок уделал их как сосунков. Обвел вокруг пальца!

Катер выравнивался.

И мель – прямо по курсу. И не свернуть уже! Никак не свернуть!

Немец отлип от штурвала, сгреб в охапку корабельные бумаги. Бросился вон из рубки. То ли спешил утопить важные документы, то ли еще надеялся спасти.

Джеймс не дал. Ни того, ни другого. Не поднимаясь, из положения лежа, брави метнул кольтэлло. Нож настиг беглеца у выхода из рубки. Ударил острием под левую лопатку. Вошел в промасленную куртку.

Рана была несмертельная, но, кажется, довольно серьезная. Немец вскрикнул, дернулся неловко. Не устоял на шатком полу. Ловя воздух руками, повалился на спину. И сам же – собственным весом впечатал себе в ребра узкий клинок. Эсэсовец захрипел. На белых‑белых губах вздулась целая гроздь кровавых пузырей.

А брошенный штурвал крутился. Туда крутился и сюда крутился... Катер мотнуло в сторону, в другую...

Глава 63

Если б наскочили на мель с прямого разгона да на полной скорости, точно, поубивались бы на фиг. Размазало бы всех по стенкам рубки и по палубе за милую душу. Повыбрасывало бы за борт.

Но крутой разворот и дикие маневры лишенного управления катера несколько ослабили инерцию движения. Они благополучно пронеслись сквозь скальную вилку. Впрочем, в благополучие сейчас верилось слабо. Удар. Толчок. Грохот. Скрежет. Вой перенапряженных двигателей... Из воды они вылетели на твердое, податливое, но основательное, цепкое, вязкое. Встали. Сели. Повалились с киля набок. Накренились. Черпанули воды. Увязли плотно и надежно.

Палуба сотрясалась и дергалась, как обезумевшая. Под ногами вздрагивало нутро катера. Откуда‑то из‑за кормы летели и летели брызги, песок, галька...

Отключить! Отключить долбаную машину, пока винты совсем не угробили, на хрен! Бурцев поднялся. Кое‑как, по перекошенному, вибрирующему полу рубки добрался до приборов управления. Заглушил двигатели. «Раумбот» затих, умер. Но за спиной еще что‑то стучало – глухо и без умолку.

Бурцев оглянулся. Освальд! Поляк, почем зря, лупил немца латной рукавицей. Пленник уже не смеялся и не улыбался. Даже не кричал. Зубы и кровавые сопли разлетались по рубке. Торчавшая из спины эсэсовца рукоять кольтэлло скребла металл.

– Пся крев! Пся крев! Пся крев! – выплевывал свои незамысловатые ругательства поляк.

Гаврила глухо стонал и ворочался под штурманским столом – видать, конкретно приложился головой. Джеймс пытался оттащить взбешенного добжиньца от немца. Бурцев поспешил на помощь брави.

– Прекратить!

Освальд не прекращал. Пришлось встряхнуть пана как следует, привести в чувство. Вроде успокоился. Застыл, дыша тяжело и глядя налитыми кровью глазами в разбитое лицо эсэсовца.