Руслан Мельников - Тевтонский крест

– Сюда! Скорее! – взревел Бурцев.

Упрашивать нужды не было. Через лежавших вповалку живых и мертвых орденских воинов черноплащная дружина перепрыгивала, как через болотные кочки. Потом по трапу загрохотали сапоги. Ядвига (даму – вперед!), а за ней и мужики взбежали на захваченный катер.

О скользкие от крови доски причала бил копытом конь Освальда и Ядвиги. Единственный уцелевший. Разгоряченный битвой и брошенный на берегу, коняга храпел и фыркал – зло, недовольно. Дмитрий и Збыслав сбрасывали трап.

– Освальд, руби канаты! – приказал Бурцев.

Раз‑два! Хрясь! Тресь!

Извивающиеся концы веревок упали в воду. Бурцев выхватил у Сыма Цзяна швабру, навалился, оттолкнулся от края причала.

Ни фига! Нос катера уперся в таран «Буцентавра», чуть оцарапал позолоту и основательно так зацепился за галеру дожа.

Мля! Их еще можно было догнать. Еще можно было даже запрыгнуть с разбегу на борт. Тевтоны зашевелились. Тевтоны осторожно поднимали головы.

А сквозь вопящую толпу к причалу пробивались эсэсовские мундиры. Подмога! Откуда‑то доносился звук «цундапповского» движка. Кто‑то стрельнул в воздух. А может, и не в воздух вовсе. Раз, другой... Упала вдалеке золоченая папаха синьора Типоло. Упал и сам дож Венецианской республики. Шальная пуля? Кинжал наемного убийцы, воспользовавшегося всеобщей суматохой? Или просто обезумевшее человеческое стадо в панике смело и растоптало недавнего кумира вместе с охраной? Какая разница теперь‑то?

Еще одна очередь «шмайсера». Вопли на набережной стали громче. Толпа раздалась, расступилась. Эсэсовцы прибавили шагу.

Бурцев бросился к рубке.

Да, все здесь было в точности, как на картине флорентийца Джотто. Штурвал да рычаги. Да компас. Да гироскопический курсоуказатель. Да гидравлические лаги[170]. Да эхолот. Да навигационный секстан с наклономером. Да дальномер и радиолокационная станция. Да хронометр с секундомером. Да термограф, барограф, барометр, термометр, анемометр, психрометр. Да еще хрен знает чего метр...

Но навигационное и вспомогательные оборудование – на фиг! Сейчас освоить бы главное. А главное сейчас – штурвал да рычаги. Нехитрые, в общем‑то, приборы управления. Можно разобраться самостоятельно. Только вот время...

– Василь, полоняне! – басовито проорал Дмитрий через дверь рубки. – Куда полонян‑то девать?!

Полоняне? Бурцев встрепенулся. Ой как кстати!

– Тащи сюда!

Их оказалось трое. Первый – «синьор Ганс» собственной персоной. Капитан едва стоит на ногах, придерживает вывихнутую правую руку здоровой левой. Второй – матрос с порезанной Джеймсом физиономией. Скрежещет зубами от ненависти. Третий – парень с подбитым глазом и в промасленной куртке. Вот в глазах этого третьего Бурцев и уловил нечто похожее на предчувствие неминуемой смерти вперемешку со страхом. Так ему показалось...

Вести долгие беседы было некогда, а потому Бурцев сказал просто и прямо:

– Мне нужно завести эту колымагу и отплыть из Венеции. Уверяю, с этой задачей я в состоянии справиться сам. Но тот из вас, кто согласится мне помочь, будет жить. Остальные умрут.

Он шагнул к «синьору Гансу»:

– Ты?

Немец презрительно скривил губы, попытался плюнуть в лицо. Не вышло... Длинная тонкая ниточка слюны повисла в уголке рта. Что ж, от офицера цайткоманды Бурцев и не ждал ничего иного. Он двинулся дальше:

– Ты?

– Швайн! – хрипло выдохнул эсэсовец с порезанной щекой. – Свинья!

Жаль... К третьему пленнику Бурцев подойти не успел: сзади раздался глухой стук падающего тела.

Он обернулся. Чтобы увидеть, как упало второе тело. Меч пана Освальда Добжиньского и булава новгородского сотника Гаврилы Алексича уже свершили расправу. Бурцевское «остальные умрут» эти двое восприняли слишком буквально, и двумя немцами на «раумботе» стало меньше.

– Освальд, твою налево! – взревел Бурцев. – Гаврила!

– Они бы все равно ничего не сказали, воевода, – глухо отозвался Алексич.

– А этот вот скажет, – подхватил добжинец. – Все скажет.

Окровавленный меч поляка указывал на оставшегося в живых пленника. Булава Алексича медленно поднималась над головой немца. Тот становился все бледнее и бледнее.

– Отставить! Хватит, я сказал! – приказал Бурцев.

– Почему? – искренне удивился Освальд, – Вид чужой крови и собственной приближающейся смерти обычно развязывает языки лучше, чем пустые угрозы. Не веришь – давай спросим нашего полонянина, будет ли он помогать. Сейчас.