Руслан Мельников - Тевтонский крест

– Нужно убрать трупы, – проговорил Бурцев. – Кто поможет?

Про себя решил: кто не побоится лезть в нутро железного «дракона» и выступит первым, того есть смысл сажать с собой в танк. Вышел Сыма Цзян. Вышел, таща за шкирку Отто Майха, Освальд. Вышел Дмитрий. Вышел Бурангул. Вышли Збыслав и дядька Адам. Все шагнули вперед практически одновременно. Бурцев благодарно улыбнулся: еще и выбирать придется среди добровольцев‑то.

Обожженные горячим дыханием противотанковой гранаты тела эсэсовцев кое‑как вытащили через тесный люк. Сбросили на подстреленного Бурангулом танкиста. Впихнули внутрь Отто. Следом, сняв все боевое железо, влез Бурцев. Неловко развернулся. Стукнулся с непривычки головой о перископ. Сильно ударился – если б не толстый подшлемник, была бы шишара. Ругнулся тихонько. Тесновато, блин! Ладно, хорошо хоть прицелы и перископы целы… Крикнул:

– Следующий…

Сначала о края люка лязгнул железом щит Освальда. Большой треугольный рыцарский щит внутрь не пролазил.

– Ты что, все свое барахло надумал прихватить? – раздраженно рыкнул Бурцев из танковых глубин.

– Это не барахло, – обиделся добжинец. – Щит это. Какой рыцарь в наши времена идет в бой без щита?

– Нашел тоже «наши времена»! Ты еще лошадь с копьем сюда запихни. Бросай щит, говорю, а то самого снаружи оставлю.

Поляк щит бросил, с трудом протиснулся в люк. Худощавый, но долговязый и не снявший к тому же ни доспехов, ни шлема, ни перевязи с мечом, Освальд, казалось, сразу занял все оставшееся место. А в люк уже заглядывали Дмитрий, Сыма Цзян и Бурангул. Возле танка громко спорили, кому лезть первым, Збыслав и дядька Адам.

– Эй‑эй, парни, уймитесь! – предупредил Бурцев. – Все! Мест нет. Двери закрываются.

Он потянулся захлопнуть люк. Не дали.

– Может, я все‑таки помещусь, Василь? – пробасил Дмитрий.

– Куда тебе, бугаю этакому! Ты ж тут затопчешь всех, на хрен!

– А я? – над люком возникла физиономия Бурангула.

– Извини, иптэш… Никак. Ты тоже великоват. Да и лучше будет, если вы с Дмитрием поведете конную дружину.

– Тогда, может быть, моя?

Сыма Цзян – сухонький, маленький старичок. И, кстати, без доспехов.

– Ну, попробуй, Сема, если, конечно, не боишься на старости лет косточки растрясти…

Китаец не побоялся. Быстро и деликатно просочился внутрь, пристроился в позе йога сбоку – возле самой пробоины, никому не мешая. Маленькие узкие глазки с любопытством осматривали чрево бронированной машины. Ученый муж, однако…

Бурцев чувствовал себя сейчас шпротой‑переростком в миниатюрной баночке. Ладно, в тесноте, как говорится, да не в обиде. Впрочем, унтер‑штурмфюрера Отто Майха обижали. Бурцев сделал это первым и без зазрения совести. Грубо пихнул пленника:

– Значит, так, Отто. Твоя задача: завести этот тарантас.

– Но танк подбит! – запротестовал пленник. – Он может не…

– Не может! Пойми, чудак‑человек, если машина не заведется, на кой ты мне тогда сдался? Вон сидят поляк и китаец. Отдам тебя им. Первый на дух не переносит немцев. Знаешь ведь уже, что случилось с оруженосцем фон Берберга Фрицем?

Эсэсовец побледнел – знает…

– А второй считался лучшим палачом татаро‑монгольских туменов. Так что умирать ты, друг Отто, будешь долго и мучительно. И не придумывай, пожалуйста, будто дырка в башне вывела из строя ходовую часть.

Унтерштурмфюрер тронул рычаги. Машина завелась. В перископ было видно, как отпрянули от взрыкнувшего чудовища обступавшие его бойцы Александра Ярославича. Мертвый железный «змей» снова оживал на их глазах.

– Хорошо! – похвалил Бурцев. – Теперь малый вперед. Только очень малый и очень осторожный. Я тебе весь этот танк в одно место вгоню, а потом еще стрельну пару раз из пушки, если кого‑нибудь задавишь. Понял?

Отто понял. Судя по задергавшейся щеке, даже воспринял угрозу буквально. Немецкая «рысь» поползла медленно‑медленно. Снаружи люди разбегались врассыпную. Внутри гремело, лязгало и грохотало.

– Так, а теперь быстрее! – приказал Бурцев.

Грохот усилился. Танк проехал мимо сгоревшего «тигра», позади осталось политое кровью и бензином место утреннего боя.

– Еще быстрее…

Оглушенный Освальд сидел ни жив ни мертв. Да, в седле пан держался гораздо лучше. Сейчас же долговязого рыцаря безжалостно мотало из стороны в сторону. Бурцев даже порадовался, что добжинец не снял свой топхельм: поляк то и дело бился головой о броню и прожженную рацию. Зато Сыма Цзян чувствовал себя великолепно. Гибкий цепкий китаец словно прилип к металлу. Уроженец Поднебесной сохранял спокойствие и невозмутимость буддийского монаха.