Руслан Мельников - Тевтонский крест

Бурцев принюхался. В воздухе уже стоял стойкий кисловато‑бражный запашок. Явно к содержимому деревянной емкости прикладывались совсем недавно и притом неоднократно. Но как? Дно у бочонка не высажено. Краника тоже не видать. Ах, вот в чем дело!

В верхней трети бочонка он разглядел небольшую сквозную пробоину, любовно заткнутую с обеих сторон тряпицами и деревянными клинышками. Забавно! Эти две маленькие дырки здорово смахивали на пулевое отверстие. Не будь Бурцев твердо уверен, что в бою за Взгужевежу он собственноручно расстрелял весь боезапас гитлеровского посла‑хрононавта, еще можно было бы предположить, что кто‑то где‑то какой‑то шальной пулей…

Бр‑р‑р! Что за бред! Какая пуля? Откуда? Лезут же, блин, всякие мысли после того эсэсовского кинжала‑динсдольха, что возит с собой загадочный коллега – тайный рыцарь и по совместительству охотник за чужими «копьями мира».

Хватит напрягаться, Васек! Не летают больше в тринадцатом столетии пули, и все тут. А дырка в бочке… Вероятно, все вышло проще и комичнее: Вольфганг со своим оруженосцем, обуреваемые вполне понятной жаждой, продырявили несчастный бочонок с двух сторон подручными средствами – гвоздем, шипом булавы или наконечником стрелы – и присосались к нему, как пиявки. Да, пожалуй, это более правдоподобное объяснение. Заметив, с каким вожделением смотрит на вино Ясь, Бурцев решил, что попал в самую точку.

Они подошли поближе к саням. Ни кляча, ни боевой конь никак не отреагировали. Зато их нетрезвый хозяин встретил гостя с несвойственным для немца радушием. Едва Ясь доложил о тайном рыцаре, одолевшем фон Берберга, рейнский искатель приключений аж подскочил со своей лежанки. Поморщился от боли, но с салазок слез самостоятельно. Нетвердо – то ли из‑за ранения, то ли от обилия винных паров в голове – встал на ноги. Левой рукой покрепче вцепился в борт саней.

– Теперь придется драться одной рукой, – мрачно кивнул Вольфганг на грязную повязку. – Но ничего, с мечом как‑нибудь управлюсь, а без щита обойдусь. Думаю, завтра вызвать фон Берберга снова.

– Не стоит, – улыбнулся Бурцев.

Этот дурной влюбленный мальчишка почему‑то пришелся ему по душе.

– Конечно, не стоит, раз Господь уже покарал проклятого вестфальца твоей рукой, хэр тайный рыцарь. Или правильнее – пан тайный рыцарь? Ты ведь поляк? Ясь сказал, что ты говоришь по‑польски гораздо лучше и охотнее, чем по‑немецки. Хм, чудно вообще‑то, что небеса избрали для возмездия не германца, а поляка.

– Да я вообще‑то э‑э‑э… – Бурцев вовремя спохватился. О том, что он русич, сильно распространяться здесь, пожалуй, не стоило. – В общем, зови меня Вацлав, благородный Вольфганг.

– Хорошо. – Горделивый, но учтивый кивок. – Это великая честь, если рыцарь, у которого, очевидно, имеется веская причина именоваться тайвым, открывает свое имя. Я благодарен тебе за доверие, Вацлав. А теперь прошу разделить со мной горечь моего поражения и радость твоей победы.

Вольфганг повернулся к оруженосцу:

– Ясь! Вина и еды нам – все, что есть.

– Так ничего ж почти не осталось, господин. Вот лепешки обозные – и все. Да и те твердокаменные уже.

Фон Барнхельм виновато пожал плечами, икнул нетрезво:

– Прошу не обращать внимания, благородный Вацлав. Ясь у меня полукровка. Наполовину немец, наполовину поляк. Потому предан, но прижимист сверх всякой меры.

Бурцев хмыкнул: оставалось только гадать, какая половина за что отвечает. А Вольфганг уже вовсю орал на слугу:

– Тащи вино и лепешки! Да не жмись, Ясь. Даст бог, не сгинем тут от голода и жажды. А гостя нашего обижать никак нельзя. Он ведь сегодня этого негодяя фон Берберга побил!

Ясь ослабил путы, удерживавшие на санях заветный бочонок, со вздохом, больше похожим на стон, крутанул его. Внутри плеснуло. Ого! А бочонок‑то, считай, пуст уже наполовину! Одно из законопаченных отверстий нависло над самым бортом. Оруженосец приложил ухо к просмоленным доскам мореного дуба, стукнул сверху, стукнул снизу. Убедился, что дырка, которой предстоит стать живительным источником, находится ниже внутренней «ватерлинии».

Еще один вздох. Две огромные шлемоподобные деревянные кружки (таким позавидовала бы любая баварская пивнушка!) поставлены под сани – прямо в грязный снег. Точно поставлены – чтоб ни одна капля мимо. Грудной гхык! – и затычка вырвана.

Зажурчало… Бражный кислый запах стал сильнее.

По поскучневшему лицу и жадным глазам оруженосца было заметно, чего стоило ему выкладывать перед благородными господами последние походные харчи. А уж вино Ясь поднес рыцарям с поистине благоговейным трепетом. Громко сглотнул слюну и нехотя расстался с ношей. Мина его была скорбной, руки дрожали. На кружки несчастный оруженосец смотрел взглядом голодной собаки, выброшенной с праздничного застолья.