Unknown - Бернард Корнуолл

Старбака привели в кордегардию, где чернокожий кузнец сбил с его лодыжек кандалы. Картонные карточки в деревянной раме «вечного» календаря на столе показывали 29 апреля 1862 года, понедельник.

«Вечный» календарь

- Как ты, парень? – спросил сержант, сидящий за столом, - Как твой желудок?

- Пуст и саднит.

- Тем лучше. – загадочно сказал сержант со смешком, отхлебнул из кружки, скривился, - Поганый кофеёк из жжёного арахиса. На вкус, как дерьмо Линкольна.

Старбака отконвоировали во двор. Без тяжести кандалов на лодыжках ноги взмывали неестественно высоко, и походка Натаниэля со стороны, наверно, выглядела преуморительно. Старбака впихнули внутрь чёрного тюремного фургона, запряжённого единственной клячей с шорами на глазах.

- Эй, куда меня?

Вместо ответа солдаты захлопнули дверь. Скрипнули под их тяжестью запятки, хлопнул кнут, и фургон тронулся с места. Ни окон внутри, ни ручки на дверце не было. Была скамья – доска, установленная поперёк экипажа.

Снаружи проскрежетали открываемые ворота. Фургон перекатился через канаву и выехал на мостовую. Старбака трясло и кидало в тёмном нутре кареты, но занимал его один вопрос: какое ещё несчастье судьба готовится обрушить на его голову?

Менее чем через полчаса экипаж остановился, и дверь распахнулась.

- Вымётывайся, янки.

Выбравшись из фургона, Старбак осмотрелся. В слабом предутреннем свете взору его предстал Кэмп-Ли, бывшая ярмарочная площадка западнее Ричмонда, ныне превращённая в огромный военный лагерь.

- Туда. – указал конвоир куда-то за фургон.

Старбак повернулся и окаменел. Понять, что за сооружение перед ним, труда не составляло, но сознание миг-другой отказывалось понимать, скованное ужасом.

Виселица.

Свежесколоченный помост метров трёх в высоту, на котором была установлено само орудие казни с верёвкой, петля которой почти лежала на люке в настиле. Наверху, у верхней ступеньки лестницы, курил трубку бородач в чёрной рубашке, чёрных же брюках и не очень чистой белой куртке.

У эшафота толпились военные. Они дымили сигарами, переговаривались, брезгливо поглядывали на Старбака, и под их взглядами он вдруг остро прочувствовал, как грязна его сорочка, как заскорузлы подпоясанные верёвкой штаны, как воняет от его немытого тела. Ноги его, обутые в безразмерные башмаки, покрывала корка струпов на местах, откуда сняли кольца кандалов, волосы были сальными и нечёсаными, борода отросла.

- Старбак? – уточнил у него усатый майор.

- Да.

- Встаньте там и ждите.

Он указал Натаниэлю место в стороне от группы военных. Старбак поплёлся, куда приказано. Услышав, что тюремный фургон уезжает, в страхе оглянулся. Выходит, сосновый гроб, лежащий в траве у помоста предназначен… Ему? Майор, заметив ужас арестанта, нахмурился:

- Виселица не для вас, болван.

Тёплая волна облегчения прокатилась по телу Натаниэля. Ноги стали ватными. Захотелось плакать.

Подъехал другой экипаж, старомодный и элегантный, с лаковыми панелями и вызолоченными втулками осей колёс. Кучер-негр натянул вожжи, застопорил колёса тормозом и спустился, чтобы открыть дверцу пассажиру, - высокому сухопарому старцу с загорелым, изборождённым морщинами лицом и длинными седыми волосами. Одет он был в отлично сшитый чёрный сюртук, не в мундир. В слабом свете посверкивали цепочка часов, многочисленные брелоки, серебряный набалдашник трости. Первые рассветные лучи отражались в глазах старика, взгляд которых, тяжёлый, внимательный, был устремлён прямо на Старбака. Натаниэль из чистого упрямства ответно вперился в старика. Детскую игру в гляделки прервало появление приговорённого.

Процессию возглавлял комендант Кэмп-Ли. За ним шёл священник епископальной церкви, громко читающий двадцать третий псалом. Следом двое солдат вели смертника.

Приговорённый был темноволос, широк в плечах, с располагающим к себе чисто выбритым (исключая верхнюю губу, украшенную пышными усищами) лицом. Одежду его составляли сорочка с брюками. Руки ему связали впереди, ноги – нет, но и без пут шёл арестант с трудом. Каждый шаг давался ему с болью.

Толпа офицеров притихла.

Смотреть на приговорённого, тяжело ковыляющего навстречу смерти, было и без того неприятно, но когда он начал карабкаться на эшафот, смущение зрителей усилилось. Со связанными руками подниматься по крутой лестнице было бы непросто здоровому человеку, а уж смертнику с его больными ногами – почти невозможно. Конвоиры помогали ему, насколько могли; даже палач, выбив угли из трубки, спустился пособить. Смертник страдальчески охал на каждом шаге. Поставив его на люк, палач присел, чтобы связать ему щиколотки.