Антихрист

В подзаголовках номер главы у Булгакова означает соответствующую главу «Апокалипсиса», а цифра в скобках, в тексте, означает номер стиха.

Идея или понятие дьявола. Антиномия «ненависть — виновность» в смысле causa [349], то есть причинности, определяет мое состояние сейчас. Невозможность ни принять, ни отвергнуть дар ответственности и абсолютной свободы есть мое состояние в свободе выбора. Тогда вина–causa, подаренная мне, становится виной–culpa [350]; само же несоответствие бесконечного дара моей невинности, то есть сотворенности, есть мой грех. В свободе выбора реальное и идеальное, практическое и теоретическое, душевное и духовное разделяются, вернее, разделяется то, что до грехопадения, в невинности, существовало как тождество — в реальном, практическом, душевном. Через Христа разделенное снова объединяется, но теперь в форме духовного. После грехопадения мое тело стало душевным. В Воскресении же, говорит апостол Павел, оно станет духовным.

Христос отказался от вины–causa, приняв на себя вину–culpa, то есть грех всего мира. Дьявол — анти–Христос: имея в своем тварном самосознании вину–culpa, он пожелал сам, без помощи Христа, то есть самовольно, взять на себя вину–causa, отказавшись от виныculpa. Поэтому в нем нет той раздвоенности, которая есть у нас; он не живет в противоречивой свободе выбора. Он предельное само–сам, чистая воля, то есть злая воля. Как предельная реализация свободной воли, он, во–первых, не знает свойственных нам сомнений и колебаний, и, во–вторых, его телесность духовная — та, которую мы, по ап. Павлу, получим только в воскресении из мертвых. Для нас он — нематериальный злой дух.

Так как он — анти–Христос, то есть злой дух, то есть его духовность антидуховна. Но и антидуховная духовность нематериальна.

Наше земное, душевное тело часто бывает для нас источником соблазна. Но и плотские прихоти и желания — это еще не сам грех, а только наша человеческая слабость в состоянии свободы выбора. Эта слабость, с одной стороны, влечет нас к греху, с другой же — препятствует полной реализации собственно греха, то есть злой воли. Дьявол свободен от этой слабости: единственное его желание —пусть будет не по Твоей, а по моей воле.

У дьявола нет наших сомнений и колебаний, в его желаниях нет раздвоенности. Он желает всегда одного — зла. Но само единство его желаний, его своего рода монофизитство [351]и монофелитизм [352]—есть сама раздвоенность: «имя мне легион» [353], — сказал он. Он осуществил невозможное для человеков, но не как Бог, не как Христос, а как самосознающая тварь. Он преодолел раздвоенность самосознающей твари: «causa/culpa», «невинность/виновность», преодолел сам, отвергнув culpa и взяв на себя causa. Так как он не Бог и не Христос, то он мог не реально, а только в намерении взять на себя виновность в смысле причинности. Полностью отвергнув вину–culpa, он отверг и саму антиномию — грех. Тем самым он сам становится грехом — персонифицированным грехом.

Поскольку он преодолевает антиномию не реально, а только в намерении, в собственном намерении, то в своем монофелитизме он стал принципом раздвоения: дьявол — дух сомнения и антисоборности. В Богочеловеке — тождество нетождественного; в дьяволе — нетождественность тождественного. Поэтому он разрушитель; его единство чистой злой воли — разрушительное единство. В Книге Бытия, гл. I, он говорит: «А правда ли?..» [354]Его вопрос и есть разрушительное единство; он не сам разрушает, но соблазняет другого на разрушение. Он сама энтелехия разрушения и антисоборности: разрушение Божественного домостроительства. [355]

Дьявол — не анти–Бог. Он — антихрист. Христос — истинный Бог, истинное единство — лицо, образ, по которому Бог сотворил человека. Дьявол отверг этот образ, отверг лицо, поэтому он — не лицо, а живая личина (см. Флоренский о народных представлениях дьявола [356]). Так как он — не лицо, то и в своем монофелитизме, то есть в единственности своего желания, в своей чистой злой воле, он множествен, являясь различно. Он—дьявол, один дьявол, и он же — злой дух, множество, легион злых духов, так как он — лживая личина и у него одно желание, одна воля — порвать с Богом, с Сущим, то он не есть в прямом смысле этого слова. Но нельзя сказать, его нет. Он не есть в своем намерении. Так как он и есть только это свое намерение — чистая, то есть злая воля, то он не есть. Но так как он есть свое намерение, то о нем нельзя сказать «нет». О нем можно сказать «есть», но мало сказать «нет». Как дух отрицания, он и сам не есть. Как дух отрицания, он и есть сам, само, поэтому нельзя сказать о нем: «нет». Его существование именно интенционально: он и есть интенция ко злу — тогда о нем можно сказать: «есть». Но он есть в интенции к злу; он полюс этого интснционального отношения — тогда о нем мало сказать нет». Он — ноуменальный смысл отношения к злу. Но зло не безлично, не безличен и ноуменальный смысл интенции к злу. Зло и злая интенция всегда личные, но субъект зла теряет лицо: поэтому он — лживая личина. «Лживая личина» и есть определение антиномии «много сказать есть, мало сказать нет». Лживая личина есть в каждом из нас, но дьявол — преимущественный ноуменальный носитель лживой личины, кроме которой у него ничего нет.