— Его. Когда-то он раз пять смотрел наш фильм. Я сразу его узнала…
Господи! Это они обо мне! Говорят обо мне и смотрят на меня!
— Я его сразу узнала, хотя он очень постарел, — провизжала моя прежняя любовь с мальчишеской стрижкой, и я только сейчас заметил, что у нее рот сердечком.
— Но чего ты хочешь? — ответил мужчина. — С тех пор прошло добрых несколько лет…
Я огляделся. Слышат ли нас другие зрители? Однако те, кто сидел рядом, не обращали на меня внимания и, пристально уставившись на экран, самозабвенно грызли соленые сушки. Вероятно, у меня галлюцинация. Но нет! Женщина снова заговорила:
— Вот поэтому я не люблю, когда нас снова возобновляют в репертуаре… Мы нисколько не меняемся, а они… Ужасно, правда? Посмотри, что сталось с лохматым подростком в очках…
Снова обо мне! Говорят обо мне и на меня смотрят! Героиня бросает любопытные взоры из-под похожих на метлы ресниц и задумчиво перебирает свисающую с шеи длиннющую нитку жемчуга. Герой в смокинге, когда-то бывший идеалом грез девочек-подростков, глядит на себя в зеркало, поправляет галстук-бабочку, потом смотрит на меня и начинает ржать. Как настоящая лошадь!
— Я смеюсь потому, что этот подросток, которого мы знаем, уже лысеет. Погляди, спереди у него почти нет волос.
— И ты над этим смеешься?
— А что мне, плакать?
Я соскользнул со стула, попытался спрятаться за спины других зрителей, но это мне не удалось.
— Просто заплакать хочется, — шепнула женщина. — Когда наш фильм снова возобновят в репертуаре, мы встретимся со старцем.
— Поразительно, как быстро стареют зрители! — сказал главный герой, разглаживая заботливо подстриженные усы.
Я еще помнил его жест. Девчонки в свое время в этом месте вздыхали, и взгляд их становился мечтательным.
— Н-да, — снова сказал мужчина. — Время летит!
Больше я не мог выдержать. Вскочил со стула и в панике бросился к выходу. Когда мне удалось выбраться из ряда, я глянул на экран и громко заметил:
— Сами-то не стали моложе! Ишь какие! Вчера я как раз читал в кинолексиконе, что…
Закончить фразу я не смог. Зрители начали шикать, а билетеры вытолкали меня из зала.
Вот потому-то я и не хожу смотреть старые фильмы…
Купив любительский киноаппарат с превосходной оптикой, Эперьеши заявил семье, что будет снимать фильм.
— Вот здорово! А моя собака тоже будет сниматься? — взволнованно спросил шестилетний Берци.
— Да, конечно, — ответил глава семьи. — И мама будет сниматься, и дедушка тоже.
— Ты мог бы пригласить и тетю Гизи, — сказал дедушка. — В молодости она была очень красива. Ее часто путали с Астой Нильсен.
— Тети Гизи в фильме не будет, — нервно перебил Эперьеши, — Пусть ее снимает компания «Метро-Голдвин-Майер»!
— Эта собака мне не нужна, — сказал на другой день Эперьеши. — Она глупая и ничего не умеет.
— Моя собака глупая? — разрыдался оскорбленный Берци.
Но глава семьи остался непреклонным.
— Если я говорю нет, значит, нет! — отрезал он и заявил не терпящим возражений тоном: — Надо раздобыть лошадь. Лошадь в кино всегда выглядит шикарно.
— Приводить в квартиру коня я не позволю. Даже пони! — возмутилась жена Эперьеши.
Но муж ее не слушал. Он задумчиво разглядывал своего чумазого отпрыска, который, всхлипывая, сидел на полу, обняв глупую собаку.
«Собственно говоря, для съемок следовало бы подобрать другого ребенка, — размышлял Эперьеши. — Берци, конечно, славный мальчик, но для фильма больше подойдет лохматый, курносый сорванец с девичьим личиком. Может, пригласить Отто с третьего этажа?..»
Когда он сказал об этом вслух, дедушка возопил:
— Да это просто безумец! Думает, что он Антониони! Наш Берци самый прекрасный ребенок на свете!
— Не спорю, — ехидно заметил Эперьеши. — Может, Берци и получит роль в фильме, но уж дедушка — увольте!!!
Дедушка схватил собаку под мышку и, разгневанный, удалился.
— Чао, Антониони! — бросил он через плечо, хлопая дверью.
— Я не могу работать в таких условиях, — сказал жене Эперьеши. — Или я получаю полную свободу творчества, или отказываюсь от съемок. Мне надоело, пойми, надоело, что все вмешиваются в мою работу!
— И мне надоело все, что ты делаешь!
Читать дальше