Артур Хейли - Колеса

— Я немного разбираюсь в искусстве. Это хорошо. Вы можете стать большим художником.

— Вот и я ему все время это говорю. — Барбара уже накрыла мольберт куском материи и выключила свет. Они вернулись в гостиную.

— Барбара хочет сказать, — заметил Бретт, разливая «Дом Периньон» по бокалам, — что я продал душу за чечевичную похлебку. — И, окинув взглядом помещение, добавил: — А может быть, за такие вот апартаменты…

— Бретт вполне мог бы заниматься и дизайном, и своей живописью, — заметила Барбара, — если бы ему не так чертовски везло в дизайне. А сейчас он занимается живописью лишь урывками, от случая к случаю. И при его таланте это — трагедия.

— Барбара никак не может одного понять, — усмехнулся Бретт, — что создание машины — такое же творчество, как и живопись. Или не может понять того, что автомобили — это мое призвание. — Он вспомнил, что говорил двум студентам всего две-три недели назад: «Вы дышите, едите, спите — автомобили всегда с вами… просыпаетесь ночью, и первая ваша мысль — об автомобилях… Это все равно что религия». Но ведь он по-прежнему так считает, да? Возможно, чувства его несколько притупились по сравнению с тем, что он испытывал, когда только приехал в Детройт. Но разве есть человек, у которого острота чувств сохраняется неизменной? Бьюали дни, когда он смотрел на людей, работавших рядом с ним, и удивлялся. И потом, если быть честным, есть ведь и другие причины для того, чтобы автомобили оставались, так сказать, «его призванием». Имея пятьдесят тысяч в год, можно многое сделать, не говоря уже о том, что ведь ему всего двадцать шесть лет и через каких-нибудь несколько лет он будет получать куда больше.

И он как бы между прочим спросил Барбару:

— А ты бы стала заглядывать ко мне и готовить ужин, если бы я жил в мансарде и от меня воняло скипидаром?

Она посмотрела на него в упор:

— Ты знаешь, что да.

Они заговорили о другом, а тем временем Бретт решил, что непременно закончит полотно, к которому не прикасался уже неделю. И объяснялось это просто. Стоило ему заняться живописью, как она целиком поглощала его, а человек может быть поглощен только чем-то одним.

За ужином, столь же вкусным, сколь и ароматным, Бретт подвел беседу к тому, о чем они с Леонардом Уингейтом говорили в баре. Услышав, как безжалостно и жестоко обманывают неквалифицированных рабочих, Барбара была поражена и возмущена еще больше, чем Бретт.

— А кто они, этот инструктор и секретарша, которые присваивали деньги, — белые или черные? — вдруг, к удивлению Бретта, спросила она.

— Разве это так важно? — недоуменно поднял брови Уингейт.

— Не надо притворяться! — воскликнул Бретт. — Вы же отлично знаете, что важно.

— Оба белые, — сухо сказал Уингейт. — Что еще?

— На их месте могли бы оказаться и черные, — задумчиво произнесла Барбара.

— Да, но едва ли. — Уингейт помедлил. — Послушайте, я ведь здесь гость…

Бретт махнул рукой.

— Забудем об этом.

На какой-то момент воцарилось молчание, потом седовласый негр сказал:

— Мне хотелось бы кое-что прояснить, хоть я и нахожусь среди друзей. Пусть вас не вводит в заблуждение фасад: добротный английский костюм, диплом об окончании колледжа, пост, который я занимаю. Да, конечно, я образцово-показательный ниггер, из тех, на кого указывают пальцем, когда хотят сказать: «Вот видите, черный человек у нас может достичь больших высот». Что ж, в отношении меня это так, но таких, как я, совсем немного — просто мой отец мог дать мне хорошее образование, а для черного человека это единственная возможность выбиться в люди. Я и выбился и, как знать, может, еще доберусь до самой вершины и стану одним из директоров компании. Я ведь не такой уж старый и, чего греха таить, не прочь бы стать директором, да и для компании это было бы неплохо. Я твердо знаю одно. Если придется выбирать между мной и белым и если у него не будет особых преимуществ, место достанется мне. Такая уж у меня фортуна, детки. Она ко мне благосклонна, потому что отдел по связи с общественностью, да и другие с превеликой радостью раструбили бы: «Смотрите-ка! У нас в правлении черный!»

Леонард Уингейт отхлебнул кофе, который подала Барбара.

— Так вот, как я уже сказал, учтите: все это лишь фасад. Я по-прежнему принадлежу к своей расе. — Он резким движением поставил чашку на стол. И взгляд его горящих глаз впился в сидевших напротив Бретта и Барбару. — Когда случаются такие вещи, как сегодня, меня охватывает не просто гнев. Я весь киплю, я презираю и ненавижу все белое .