Артур Хейли - Колеса

Представляя их друг другу, он сказал Уингейту:

— Это моя любовница.

— Ему бы очень хотелось, чтоб это было так, но ничего подобного, — возразила Барбара. — Он нарочно это говорит, чтобы поквитаться со мной.

Как и предполагал Бретт, Барбара и Леонард Уингейт довольно быстро нашли общий язык. Пока они болтали, Бретт открыл бутылку «Дом Периньона», из которой и налил всем троим. Барбара то и дело извинялась и исчезала на кухню.

Пока она в очередной раз отсутствовала, Уингейт, окинув взглядом просторную гостиную, заметил:

— Очень неплохое гнездышко.

— Спасибо. — Бретт снял эту квартиру полтора года назад и обставил сообразно своему представлению о современном интерьере и любви к ярким краскам. Здесь преобладали ярко-желтые, сиреневые, малиновые тона, зеленый кобальт, но использованы они были со вкусом и образовывали приятное единое целое. Свет был расположен так, чтобы усиливать игру красок, — одни места были ярко высвечены, другие тонули в тени. Таким путем — и это получилось у него весьма удачно — Бретт стремился создать в одной комнате целую гамму настроений.

В конце гостиной была дверь, распахнутая в другую комнату.

— Вы здесь часто работаете? — спросил Уингейт.

— Иногда. — И Бретт кивнул на приоткрытую дверь. — Там мой бредолариум. Когда мне надо что-то создать и я хочу, чтобы меня не сбивали с настроения, я уединяюсь здесь и брежу вдали от этого грохочущего бедлама, где мы работаем. — И он неопределенно повел рукой в направлении центра моделирования компании.

— Он тут еще кое-чем занимается, — заметила Барбара, которая вошла в комнату, пока говорил Бретт. — Идите сюда, Леонард, я вам покажу. — Уингейт последовал за ней, шествие замыкал Бретт.

В соседней комнате, тоже яркой и приятной, была мастерская со всем, что необходимо художнику-дизайнеру. Груда кальки на полу возле чертежного стола свидетельствовала, сколько эскизов в процессе работы набрасывал Бретт; последний эскиз — заднее крыло автомобиля — был наколот на пробковую доску.

— Это пойдет в дело? — спросил Уингейт, указывая на эскиз.

Бретт отрицательно помотал головой.

— Пробуешь разные идеи, выбрасываешь их из себя, как отрыжку. Таким путем иной раз появляется что-то, на чем в конце концов и останавливаешься. Этот эскиз — промежуточная стадия. — Он сорвал лист кальки и смял ее. — Если собрать все эскизы, которые делаешь, прежде чем появится новая модель, можно было бы забить бумагой целый зал.

Барбара включила свет. Лампа стояла в углу комнаты; возле нее — мольберт, накрытый куском материи. Барбара осторожно сняла ее.

— Он занимается еще и этим, — сказала Барбара. — И уже не на выброс.

Под материей была картина, писанная маслом, почти законченная.

— Не очень-то ей верьте, — сказал Бретт. И добавил: — Барбара — человек очень преданный. Порой это влияет на ее суждения.

Высокий седовласый негр решительно покачал головой:

— Но не на этот раз. — Картина ему явно понравилась. На ней была изображена груда отслуживших свое автомобильных частей. Бретт подобрал на свалке то, что служило ему моделью, — все это лежало сейчас под прожектором на доске перед мольбертом. Тут было несколько почерневших свечей зажигания, погнутый карданный вал, сплющенная канистра, внутренности карбюратора, исковерканная фара, отслужившая свое двенадцативольтная батарея, ручка от бокового стекла, секция радиатора, сломанный гаечный ключ, несколько заржавевших гаек и шайб. А над всем этим косо висело рулевое колесо без внутреннего, подающего сигналы круга.

Трудно представить себе набор более заурядных предметов — казалось бы, ну что тут может вдохновить большого художника. И однако же Бретт умудрился оживить эту груду хлама и придать ей на холсте грубоватую красоту, вызывавшую грусть и ностальгию. Это — искореженные останки, казалось, говорило полотно, отслужившие свое, ненужные, бесцельные, на грани распада и исчезновения в небытие. Однако же было время, когда они — пусть недолго — жили своей жизнью, выполняли какую-то функцию, являясь осуществлением чьей-то мечты, чьих-то амбиций и устремлений. И, глядя на все это, ты невольно думал, что и все другие достижения прошлого, настоящего и будущего, как бы высоко их ни ставили, обречены на такой же конец, им тоже уготована свалка. Но разве мечта и, пусть краткое, ее осуществление недостаточны сами по себе?

Леонард Уингейт долго стоял перед полотном. Наконец он медленно произнес: