Ирен Немировски - Вино одиночества

— Боже мой, Боже мой, Господи Боже...

Она тихонько усмехнулась, ей нравились звуки выстрелов; тело ее трепетало от радости и дикого возбуждения.

«Как же они боятся, какие они все жалкие! А я не боюсь! Ни за кого не тревожусь! Мне весело, мне просто весело», — думала она, и стрельба, риск смерти превращались для нее в дикую, головокружительную игру. Ее захлестнуло ощущение собственной силы и какое-то злорадное веселье; ничего подобного она раньше не испытывала... Элен предчувствовала, что когда-нибудь ее любимый человек, ее ребенок отнимут у нее эту силу и, подобно остальным, она станет частью стада, которое в страхе жмется к родным. Все молчали. Матери кутали детей, полагая, что никто из них не доживет до утра. В темноте было слышно, как скрипят набитые золотом пояса; тихонько заплакал ребенок; плед старого Хааса упал на пол; он застонал и жалобно вздохнул; его старуха жена, опасаясь, что волнение и морозная ночь погубят больного, всхлипнула и притворно заворчала:

— Господи, нет мне с тобой покоя, бедный мой муженек...

Макс и Фред поехали в деревню за лошадьми. Наступало утро, а их все не было. Мадам Рейс спросила:

— У кого есть спиртное? Надо будет дать им выпить, когда они вернутся. Ночь-то морозная.

Она говорила мягким и спокойным голосом, как будто речь шла об обычной прогулке по полю. Элен пожала плечами.

«Бедная женщина! Неужели она не понимает, что они могут уже никогда не вернуться?» — подумала она.

Госпожа Хаас, позвякивая висевшими на поясе ключами, ушла в свою комнату и вскоре вернулась с бутылкой спирта. Мадам Рейс, взяв бутылку, поблагодарила ее. Когда кто-нибудь зажигал свечу, Элен замечала, что лицо ее было мертвенно-бледным.

«Она слишком сильно любит его, чтобы отчаиваться!» — подумала Элен, и в ее сердце просыпались запоздалые угрызения совести. — Если сильно любишь, смерти так легко не уступишь. Говорят, что любовь защищает. Даже если он не вернется, заблудится в снегах или в него попадет шальная пуля, она будет ждать его... Преданно... Возможно ли, что она ничего не заметила? Ах, а если она все давно поняла, ведь она, должно быть, уже привыкла... Только ничего не говорит. Она права. Конечно, Фред принадлежит только ей...»

Она взглянула на свою дрожащую от страха мать, которая с надеждой смотрела в окно, а госпожа Хаас тихо, с иронией говорила ей:

— Голубушка, ну зачем же так изводиться? Главное, ваша дочь рядом...

Элен казалось, что каждый из присутствующих невольно открывал ей свое сердце; она сидела на подоконнике посреди этой неразличимой в темноте толпы, болтала ногами и слушала ужасный гул нескончаемой перестрелки... Из страха, что пуля попадет в окно, все вышли из комнаты и расселись на лестнице, прижавшись друг к другу, как стадо овец. Кроме Элен в гостиной была только чахоточная девушка, которая неслышно вошла, села на табурет у пианино и принялась играть, едва дотрагиваясь до клавиш. Элен открыла ставни, и лунный свет разлился на клавиатуре и на худых руках, играющих искрометную, озорную мелодию.

— Моцарт! — сказала девушка.

Они ни о чем не поговорили и больше никогда не увидятся... Закрыв лицо руками, Элен слушала нежную, насмешливую мелодию, дразнящие смерть бойкие аккорды и упивалась пьянящим чувством — быть собой, Элен Кароль, «сильнее и свободнее всех»...

Утром ее позвали, лошадей уже подогнали к дому.

— Всем места может не хватить! — сказал Рейс. — Сначала женщины и дети.

Но женщины запротестовали:

— Нет, поедем все вместе...

Белла взяла Макса за руку:

— Все вместе... — Но потом она вспомнила об Элен и поспешно спросила: — Ты взяла пальто?.. А шаль? Ты не взяла шаль? Ты уже большая, а я все еще должна думать за тебя...

Элен подошла к Рейсу:

— Куда вы едете? Можно мне с вами?

— Нет, нам придется разъехаться на границе леса, чтобы не привлекать внимания, а там каждый поедет со своими.

— Понятно, — пробормотала она.

Повозки ждали, выстроившись в ряд у крыльца, как раньше, когда они собирались на танцы к красногвардейцам, теперь расстрелянным и лежащим в земле.

Горизонт освещали далекие огни, от которых покрытые снегом сосны казались розоватыми под нежно-серым утренним небом.

— Прощайте же! — сказал Фред. Он украдкой прижался губами к холодной щеке Элен и тихонько повторил: — Прощай, моя малышка...

И они расстались.

Гельсингфорс, куда Каролей занесло весной после долгой, изнурительной дороги, был мирным приветливым городком. Вдоль его улиц росли цветущие кусты сирени. В это время года небо здесь окутывают прозрачные майские сумерки, но оно не темнеет и до самого утра излучает нежный молочный свет. Элен отдали в пансион вдовы финского пастора, уважаемой фру Мартенс, посвятившей себя добродетели и воспитанию детей. Это была маленькая подвижная женщина со светлыми волосами, сухой кожей и лиловым носом, который когда-то был обморожен, отчего на нем осталась трещинка. Она учила Элен немецкому языку и вслух читала ей «Mutter Sorge» [15] Пьеса австрийского драматурга Рудольфа Хауэла «Материнская забота» (нем). . Во время чтения Элен наблюдала, как под сухой кожей шеи старой женщины катается выпуклая, как адамово яблоко, косточка; она не слушала ее ни секунды и мечтала в свое удовольствие.