Ирен Немировски - Вино одиночества

— Ваша жена... Будьте осторожнее! — иногда говорила она, не двигаясь с места.

Но он не слышал Элен; он медленно пил дыхание из ее приоткрытых губ.

— Успокойтесь, здесь так темно, никто нас не увидит... И вообще, мне плевать! — шептал он. — Мне на все плевать...

— Какая тишина сегодня в доме! — сказала она, отодвигаясь от него.

Фред закурил и сел на подоконник. На дворе стояла черная беспроглядная ночь, без единого проблеска; на окне искрились слезинки измороси. Старые ели слегка потрескивали и, словно вздыхая, шелестели ветвями. Вдруг между деревьями засверкал огонек.

— Что это? — рассеянно спросила Элен.

Рейс не ответил. Он следил взглядом за огоньками, которых теперь было уже несколько; они мерцали, гасли, снова зажигались, словно кружась в каком-то танце. Он пожал плечами.

— Не пойму... Я вижу один, два, три женских платка, — сказал он, прильнув лицом к окну, — но что они могут высматривать здесь? Они что-то ищут в снегу, — продолжал он, пересчитывая окружающие дом огоньки, которые стали удаляться.

Он вновь подошел к неподвижно лежавшей Элен; она с трудом приоткрыла глаза: катание на санях, на лыжах, бег наперегонки по деревне от зари до самого вечера и эти изнуряющие поцелуи... С приходом ночи она мечтала лишь о своей постели, о долгом сладком сне до утра...

Он сел рядом и снова принялся целовать ее, не обращая внимания на отворенную дверь. Элен получала острое наслаждение от этих медленных беззвучных поцелуев при красном мигающем свете коптящей лампы. Она с восторгом думала: пропади все пропадом, разве может что сравниться с ласками сильных гибких рук и вкусом влажных губ Фреда? Иногда она внезапно отстранялась от него.

— В чем дело? Вы боитесь меня? — спрашивал он.

— Нет, с чего вы взяли? — отвечала она.

Эта детская наивность еще больше распаляла его страсть.

— Элен! — шептал он.

— Да?

Он говорил шепотом; его язык заплетался от какого-то таинственного хмеля; его бледное лицо, растрепанные волосы, дрожащие губы пугали ее, но жажда власти над ним была сильнее.

— Вы любите меня?

— Нет, — улыбаясь, ответила она.

Вовеки не услышит он от нее ласкового слова или признания в любви...

«Он ведь не любит меня! — думала она. — Он лишь играет со мной, и то лишь потому, что я не веду себя, как влюбленная и покорная дурочка. Я просто еще не надоела ему...»

Она чувствовала себя такой мудрой, такой взрослой — настоящей женщиной...

— Я вас не люблю, дорогой мой, но вы мне нравитесь, — сказала она.

Он с яростью оттолкнул ее:

— Тогда подите вон, старушонка, я вас ненавижу!

В комнату вошла госпожа Хаас и воскликнула:

— Вы видели?!

— Нет, а что случилось?

Не ответив, она взяла лампу, поднесла ее к окну и растопила наледь на стекле:

— Я точно видела, как служанки ушли час назад. Они убежали в сторону леса и до сих пор не воротились!

Старуха прислонилась к окну, но за ним была беспроглядная тьма; она приоткрыла дверь; ветер вмиг растрепал ее седые локоны.

— Куда они могли уйти? Я ничегошеньки не вижу. Ах, все это плохо кончится! Белые с каждым Божьим днем все ближе и ближе! Вы думаете, они известят нас перед тем, как захватить деревню?.. Но кто же слушает старую женщину? Вы посмотрите, посмотрите! Дай мне Бог ошибиться, но я носом чую беду! — воскликнула она пронзительным, скулящим голосом, тряся головой, как престарелая Кассандра.

Элен встала и открыла дверь на кухню; они увидели, что в большой пустой комнате, обычно заполненной гулом голосов, горит огонь, освещая накрытый стол, а вокруг не было ни души. Прачечная рядом тоже пустовала, хотя на гладильных досках были аккуратно разложены еще влажные простыни: видимо, кто-то пришел за служанками, и все они куда-то убежали.

Элен вышла на крыльцо и крикнула, но никто не отозвался.

— Они увели с собой собак! — сказала она, возвращаясь в дом и стряхивая с волос снег. — Ни одна не отзывается, а ведь все они хорошо знают мой голос...

Вдруг в комнату вбежала женщина с криком:

— Белые окружают деревню!

Обитатели дома вышли из своих комнат, каждый со свечой в руках, их единственным источником света; эти огоньки забегали по всему дому; послышался плач разбуженных детей.

Элен вернулась в гостиную, которая постепенно наполнялась людьми. Женщины жались к окнам, перешептываясь:

— Это невозможно... Мы бы их услышали...

— Почему? Вы думаете, что они посылают гонцов? — с ухмылкой спросила госпожа Хаас.

— Ах, уведите эту женщину подальше отсюда, чтоб я ее больше не слышал, иначе я сверну шею этой предвестнице беды, — прошептал Рейс на ухо Элен.