Жорж Сименон - Вдова Кудер

С этого момента все пространство как бы состояло из одинаковых теплых, бархатных, вкусных крупинок. Пожалуй, даже время, как и трудно различимые капли дождя, накрывало людей и все вокруг.

Фелиция стояла около деда. Она заметила Жана, и тот обратил внимание, что она провожает его глазами. Он забыл молоток и вынужден был вернуться за ним. Он отвел коров чуть дальше, подумав, что к концу дня они окажутся около кирпичного заводика.

Эжен же около шлюза разговаривал со шлюзовщиком, причем оба тоже смотрели в его сторону.

Эжен целыми днями почти ничего не делал. Его обязанности охранника были скорее фиктивными. Но он относился к себе более чем серьезно. В деревенском бистро он обычно говорил громко, стучал кулаком по столу, оглядывая всех присутствующих огромными глазами, казалось говорившими: «Кто считает иначе? Кто не согласен со мной, Эженом Торде, а?»

С утра его зрачки загорались от вина. Он сурово обращался со своими женщинами, как он любил говорить, — с Франсуазой и Фелицией. Садясь, он требовал:

— Принесите мне мою трубку.

Говорил тоном человека, много поработавшего и сгибающегося под тяжестью непосильных обязанностей, которому все должны помогать и оберегать от излишних усилий. Ему обычно было на все плевать. И он часто безадресно повторял:

— Вот свинство!

Иногда, крайне редко, когда находился в хорошем настроении, он позволял себе немного покопаться в саду и тут же звал:

— Франсуаза! Фелиция! Кто-нибудь! Привезите тачку! Ну, ты, бездельница, принеси грабли!

Тати не ошиблась: они действительно испугались. Франсуаза суетилась в кухне, испуская тяжелые вздохи. Ребенка посадили на подстилку в уголке.

— Фелиция, что он там делает?

— Перегоняет коров на другое место. А теперь направляется домой.

— Он сюда смотрит?

— По-моему, да.

— Как он выглядит?

— Да никак.

— Твой отец не должен был этого делать. Он все время молчит, но уж если за что-то возьмется, так держись! Фелиция! Не сходить ли тебе туда?

— Ты хочешь, чтобы я с ним поговорила?

— Даже не знаю. Я беспокоюсь. Я видела, она вызвала врача…

Жан догадывался о таких разговорах. Вообще, он старался много не думать; в его голове время от времени проносились обрывки мыслей, которые никак не связывались между собой.

Ему захотелось картошки, пришлось ее почистить. А почему бы и нет? Он расположился у открытой двери, как Тати, как все деревенские женщины в теплый период года, когда нет необходимости греться у огня. С тихим шорохом качался медный маятник. Было уже одиннадцать часов. Ему еще нужно было добавить воды в инкубатор, а потом, в полдень, встретить на шоссе автобус и получить лекарство.

Дорога была пустынной. На земле, выгоревшей под солнцем добела и приобретшей теперь теплый цвет подгоревшего хлеба, виднелись следы красноватых улиток. Кое-где на деревьях, обрамлявших дорогу, под тяжестью воды свешивались листья, с которых стекали крупные капли.

Жан очистил три картофелины и бросил их в ведро с чистой водой точно так же, как это делали другие.

Он поднял голову, почувствовав, что перед ним кто-то стоит, и увидел Фелицию, с трудом сдерживавшую улыбку, несмотря на обуревавшее ее беспокойство. Что она хотела ему сказать? Ему тоже захотелось улыбнуться. Он ведь впервые видел ее без ребенка на руках, и она, казалось, не находила места рукам.

— Тете не хуже? — наконец спросила она, приняв серьезный вид.

— Ей неважно.

— Доктор ведь приходил, правда? Что он сказал?

— Он выписал рецепт.

Он почувствовал, что она заглянула в кухню и удивилась, обнаружив там порядок. Ей больше нечего было сказать, и она не знала, как уйти.

— Жан! Жан!

Тати звала его, услышав голоса. Он встал, уронив на землю две картофелины.

— Кто там, Жан? Это она?

— Да, приходила Фелиция.

— Это мать ее послала. Они там с ума сходят со страха. Ты, надеюсь, не сказал, что со мной все не так серьезно?

— Я сказал, что вам стало хуже.

— Зачем ты вообще с ней говорил?

Бедная Тати! Она и так-то была некрасивой. Она это знала и страдала от этого. И тем не менее она не могла удержаться от взгляда, полного ревности.

— Ты больше ничего ей не говорил?

— Нет. Вы позвали, и я сразу поднялся.

— А чем ты занимался?

— Чистил картошку.

Она немного смягчилась, но тут же грустная мысль пришла ей в голову:

— Тебе, наверное, надоело?

— Надоело что?

— Ну… ты меня понимаешь… Ведь тебя все это не касается. А мне-то…