Уильям Тревор - Пасынки судьбы

Когда мы выходили, маленькая синяя лампочка над дверью, которую мистер Сперм зажигал, не вставая из-за стола, потухла. Когда лампочка горела, это означало, что директор занят и заходить в кабинет строго воспрещается. Обыкновенно лампочка загоралась, если за дверью секли розгами или же шли занятия закона божьего, которые мистер Сперм любил проводить у себя в кабинете. Радуясь, что легко отделались, мы бросились бежать по длинной галерее, соединявшей дом директора со зданием школы. Ведь мы боялись, что директор даже не станет нас слушать, и настраивались, несмотря на воскресный день, на серьезный нагоняй.

— Он сказал, чтобы вы нас наказали, — доложил Ринг, входя в комнату Дов-Уайта.

— Это еще за что?

— За то, что мы стали свидетелями гнусного поступка, сэр. Пьянство — это бич, сэр.

Поставив на огонь воду и заварив чай, Дов-Уайт сказал, что со времени основания школы в 1843 году не было, пожалуй, более отрадного события, чем то, что произошло этой ночью, и это при том, что наказан Маньяк был человеком, от которого сам Дов-Уайт нас так предостерегал. Тут в комнату вошел мальчик и объявил, что нас вызывает мистер Мак. «Только этого не хватало!» — вырвалось у Ринга, и мы поплелись в кабинет учителя математики.

— Директор передал мне ваши россказни! — сразу же заорал на нас Маньяк, пребывавший в крайнем бешенстве. — Во всем этом нет ни слова правды, слышишь, Декурси!

— Директор…

— Не было никого на пожарной лестнице! Верно ведь, Квинтон? Отвечай, Квинтон!

— Был человек в костюме, сэр.

— Это гнусная ложь, Квинтон.

— Возвращаясь из уборной, Декурси выглянул в окно, сэр…

— Это вы сами забрались на пожарную лестницу и учинили нечто непотребное!

— Мы никогда бы не посмели, сэр, — пытался возражать Декурси.

— Мы сказали правду, мистер Мак, — сказал Ринг, — и мистер Дов-Уайт наказал нас только за то, что мы покинули спальню в ночное время.

— Ты плохо кончишь, Ринг.

— Вы ошибаетесь, сэр, — возразил Декурси. — У Ринга будет лимонадная фабрика. Директор интересуется будущим Ринга, сэр.

В воздух взвилась костлявая рука, и тонкие пальцы неуловимым движением дважды хлестнули Декурси по налившейся кровью щеке. Маньяк отвернулся, а затем, помолчав, надтреснутым голосом спросил:

— Кто ж это был, если не вы?

— Уволенный учитель географии, — ответил Декурси.

Воцарилась гнетущая тишина: Маньяку в отличие от мистера Сперма нечего было возразить.

— Это был жуткий тип, — тем же надтреснутым голосом выговорил наконец Маньяк.

— Он сидел в тюрьме, — сказал Декурси.

— И поделом.

Отвернувшись, Маньяк Мак велел нам выйти, а к вечеру, не стерпев унижения, навсегда покинул школу. Ушел он, ни с кем не попрощавшись, чем всех нас совершенно потряс. Три недели у нас не было математики, а затем в школе появился какой-то живчик в галстуке, выписанный мистером Спермом из Линкольншира.

Время шло, продолжалась моя переписка с отцом Килгарриффом, в школу приходили письма от тети Фицюстас и тети Пэнси, а однажды пришло письмо из Индии — дед с бабушкой интересовались здоровьем матери. «Мы подумали, — говорилось в конце письма, — что тебе с мамой хорошо было бы переехать сюда, в Масулипатам, подальше от всего, что произошло». Однако в ответном письме я никак не отреагировал на это предложение, поскольку знал, что ни матери, ни мне жить в Индии не хочется. Джозефина писала мне регулярно, а мать больше ни разу. Однажды вечером, после отбоя, я поймал себя на том, что опять перебираю в памяти трагические события той ночи.

На Рождество и на Пасху я приезжал в Корк на три недели, а летом — на два месяца. Я читал Диккенса, Джордж Элиот, Эмили Бронте; ходил, как и раньше, по поручению Джозефины в магазин миссис Хейс, представляя себе — хоть и не с той горечью, — как бы мои сестры изобразили старуху и ее сына. Я по-прежнему много читал, бродил по улицам, стоял у причала.

— Ни строчки не написал, — выпалила мисс Халлиуэлл. — А ведь обещал. — Мы столкнулись на оживленной улице возле Манстер-Аркейд, откуда она совершенно неожиданно вынырнула. С тех пор как я перестал ходить в Образцовую школу на Мерсьер-стрит, мы не виделись ни разу.

— Простите, мисс Халлиуэлл.

— За столько лет — и ни одного письма. Твоя мать, Вилли…

— Мама в порядке.

— Вы все еще живете на Виндзор-террас, Вилли? В Фермой так и не вернулись?

— Нет, не вернулись.

— И правильно. Не надо туда возвращаться, Вилли. Тебе будет там тяжело.

— У меня все хорошо, мисс Халлиуэлл.