Сэмюель Батлер - Путём всея плоти

Теобальд был согласен с тем, что нельзя терять ни минуты и необходимо немедленно заплатить Эллен её жалование и отправить вон. На том и порешили, и не прошло и двух часов после визита доктора Мартина, как Эллен, упрятав лицо в платок, уже сидела рядом с кучером Джоном, отвозившим её на станцию, и горько рыдала.

Эрнеста всё утро не было дома; он вышел из рощицы позади приходского дома и вошёл во двор в ту самую минуту, когда вещи Эллен укладывали в экипаж. Он подумал было, что садившаяся вслед затем в карету и была Эллен, но лицо её было упрятано в платок, и он, не разглядев её как следует, отбросил эту мысль как абсурдную.

Он прошёл в заднюю кухню; у окна кухарка чистила к ужину картошку и горько плакала. Эрнест встревожился, ибо любил кухарку и, конечно же, хотел знать, в чём дело, кто это отъехал сейчас в запряженной пони карете и почему. Кухарка сказала, что это была Эллен, но нет такой силы на земле, которая заставила бы её разомкнуть уста и объяснить, почему она уехала; впрочем, когда Эрнест принял её слова au pied de la lettre [151] Буквально (фр.). и вопросов более не задавал, она под страшной клятвой рассказала ему всё.

Эрнесту понадобилось какое-то время, чтобы осознать суть происшедшего, а осознав, он склонился над стоявшим у кухонного окна насосом, и его слёзы слились с кухаркиными.

И тогда кровь его вскипела. Он не мог знать, что на самом деле его отец с матерью и не могли поступить иначе. Да, можно было бы не так спешить, постараться не поднимать так много шума, но это было бы непросто сделать и не очень бы помогло. Печальный факт остаётся фактом: если девушка совершает известные поступки, она делает это на свой страх и риск, как бы юна и хороша собой она ни была и какому бы соблазну ни поддалась. Так оно устроено в нашем мире, и никто поныне не придумал, что с этим поделать.

Эрнест ничего этого не знал; он знал только то, что слышал от кухарки, именно же, что его любимицу Эллен выбросили из дому с жалкими тремя фунтами в кармане — иди неведомо куда, делай неведомо что, и что она пообещала повеситься или утопиться, чему мальчик безусловно поверил.

С деловитостью, дотоле для него небывалой, он пересчитал имевшиеся у него деньги; выяснилось, что имеется два шиллинга и три пенса; имелся также нож, который можно продать за шиллинг, и серебряные часы, которые подарила ему тётя Алетея незадолго до смерти.

За четверть часа пути экипаж, скорее всего, уехал уже довольно далеко, но Эрнест изо всех сил постарается его догнать, тем более что можно будет срезать повороты дороги. Не медля, он пустился бежать, и с вершины холма, расположенного прямо за изгородью, увидел ползущий по дороге милях в полутора от него, сильно уменьшенный расстоянием экипаж.

Было в Рафборо такое популярное развлечение под названием «гончие» — то, что в других местах известно как игра под названием «заяц и гончие», с тем отличием, что здесь роль зайца исполняли двое мальчиков, которых называли лисами; а мальчики в своих играх весьма доскональны во всём, что касается названий, так что я не решусь сказать, что они играли в «зайца и гончих» — они играли в «гончих», и всё. Вот где хилость эрнестовых мышц никак на нём не сказывалась; тут не надо было соревноваться с мальчиками более крепкого сложения, хотя и не старше и не выше его ростом; когда речь шла просто о выносливости, он не уступал никому, и вполне естественно поэтому, что, когда у него отняли его плотницкие занятия, его любимым развлечением стали именно «гончие». Его лёгкие при таких упражнениях хорошо развились, и вот теперь, поскольку пробежка на шесть-семь миль по пересечённой местности не была для него чем-то непривычным, он не видел ничего невозможного в том, чтобы, используя срезы дороги, догнать карету ещё в пути или, в худшем случае, застать Эллен на станции до отхода поезда. Итак, он бежал, и бежал, и бежал, и выдохся, и всё равно бежал, и пришло второе дыхание, и стало легче дышать. Никогда не бегал он в «гончих» так быстро и безостановочно, как сейчас, но, несмотря на все усилия и срезы дороги, он не мог догнать карету и, вероятно, так и не догнал бы, не случись кучеру Джону обернуться и увидеть, как он бежит в четверти мили позади и делает отчаянные знаки карете. Он был где-то в пяти милях от дома, и практически на последнем издыхании.

Весь багровый от напряжения, покрытый пылью, в куцых штанах и рубашонке, он являл собой довольно плачевное зрелище, когда вдруг возник перед Эллен и стал совать ей свои несчастные гроши, нож и часы. Самое главное, умолял он её, не делать тех ужасных вещей, которыми она грозилась, — хотя бы ради него.