Сэмюель Батлер - Путём всея плоти

— Нет, Эрнест, — произнёс Теобальд в сильном возбуждении, — так это оставить нельзя, я должен знать, что здесь всё честно и открыто.

В этом был весь Теобальд, и это мгновенно возродило у Эрнеста всю цепь связанных с отцом представлений. Окружение снова стало старым и привычным, но находившиеся в этом окружении изменились до неузнаваемости. Он резко обратился к отцу. Не стану повторять его слова, ибо они вырвались у него до того, как он успел их обдумать, и некоторых читателей они могут шокировать своей непочтительностью; их было немного, но они были действенны. Теобальд ничего не ответил, но стал почти пепельного цвета; с тех пор он ни разу не говорил с сыном так, чтобы спровоцировать его на повторение сказанного тогда. Эрнест быстро совладал с собой и снова спросил о матери. На этот раз Теобальд такому повороту темы обрадовался и отвечал не мешкая и таким тоном, каким говорил бы с тем, кого хотел бы расположить к себе: её состояние быстро ухудшается, несмотря на все его заботы; заключил же тем, что она более тридцати лет была утешением и поддержкой его жизни, но он больше не желает, чтобы это тянулось.

Вдвоём они поднялись в комнату Кристины, ту самую, где появился на свет Эрнест. Отец вошёл первым — предупредить о приходе сына. Бедняжка приподнялась на постели ему навстречу, со слезами обвила его руками и вскричала:

— О, я знала, что он приедет, я знала, знала, знала, что он приедет.

Эрнест не выдержал и тоже разрыдался, впервые за много лет.

— О, мой мальчик, мой малыш, — заговорила она, с трудом овладевая речью. — Неужели ты и вправду не был с нами все эти годы? Ах, ты не знаешь, как мы любили тебя и оплакивали, папа и я, не знаю, кто сильнее. Ты знаешь, он мало проявляет чувства, но я никогда не смогу тебе передать, как глубоко, глубоко он страдал за тебя. Мне иногда ночами чудились шаги в саду, и я потихоньку, боясь его разбудить, встану, бывало, с постели, подойду к окну, выгляну, а там только утренняя мгла, и я бреду в слезах обратно. А всё же мне кажется, что ты был неподалёку от нас, и только гордость не позволяла тебе объявиться — но вот ты, наконец, у меня в объятиях, мой родной, мой любимый мальчик.

Какой он был жестокий, думал Эрнест, какой позорно бесчувственный!

— Матушка, — сказал он, — простите меня, я виноват, я не должен был быть таким чёрствым; я был не прав, о, как я был не прав! — Бедняга запинался и был искренен, и сердце его разрывалось от жалости к матери, — он и не думал, что ещё способен на такое.

— Но неужели ты не приезжал, — продолжала она, — пусть тайно, так, что мы даже и не знали — о, не разубеждай меня, я буду думать, что ты не был так жесток, как мы думали. Скажи, что приезжал, хотя бы чтобы утешить меня и порадовать.

К этому Эрнест был готов.

— Мне не на что было приехать, матушка, до совсем недавнего времени.

Такое объяснение Кристина могла понять и принять.

— О, но, значит, ты приехал бы, тогда с меня довольно и намерения — а теперь, когда ты и верно со мной, скажи, что больше никогда, никогда меня не оставишь, пока… пока… о, мальчик мой, тебе сказали, что я умираю? — Она горько зарыдала и упала головой в подушку.

Пришли Джои с Шарлоттой. Джои уже состоял в сане и служил викарием у Теобальда. Они с Эрнестом никогда особо друг другу не симпатизировали, и Эрнесту с полувзгляда было понятно, что сближения не предвидится. Его немного поразил вид Джои, одетого в черное, как он сам несколько лет назад, — между ними было немало фамильного сходства; но лицо Джои было холодно и отнюдь не озарено искрой авантюрности; он был духовное лицо, духовным лицом и намеревался оставаться с не меньшим и не большим успехом, чем все прочие духовные лица. Он приветствовал брата скорее de haut еп bas [267] Сверху вниз (фр.). , вернее сказать, попытался, но не сумел довести жест до удовлетворительного завершения.

Сестра подставила для поцелуя щёку. Это было невыносимо; он со страхом ожидал этого последние три часа. Она тоже держалась отчуждённо и укоризненно, как и положено столь исключительной личности. Она держала на него обиду за то, что всё ещё не была замужем. Виноват был, конечно, он: его поведение, считала она про себя, не позволяло молодым людям делать её предложение, и она копила счёт к нему за все вытекающие из этого убытки. У них с Джои давно уже выработался инстинкт служить не столько нашим, сколько вашим, и теперь они оба довольно отчётливо причисляли себя к кругу старшего поколения — то есть к кругу противников Эрнеста. Тут у них был заключён оборонительный и наступательный союз; во всём прочем между ними шла закулисная, но кровопролитная война.