Сэмюель Батлер - Путём всея плоти

— Редакторы, — сказал он мне как-то раз после одного из таких эпизодов, — похожи на тех, что продают и покупают в Книге Откровения; нет ни одного, на ком не было бы знака зверя [265] Откр 13:17: «…никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его». .

Наконец, после многих месяцев разочарований и многих часов томительного ожидания в блёклых приёмных (по мне, приёмные редакторов — самые жуткие из всех приёмных), он получил настоящее предложение о сотрудничестве от одной из первоклассных еженедельных газет — это случилось благодаря протекции, которую мне удалось составить ему через одного знакомого, имевшего могучее влияние на эту самую газету. Редактор прислал ему десяток толстых книг на очень трудные и разнообразные темы и велел представить рецензии на них в одной статье не позже, чем через неделю. К одной из книг была приложена редакторская записка в том смысле, что данного автора надо раскритиковать. Эрнесту же книга, которую от него требовалось раскритиковать, особенно понравилась, и он, решив, что хоть как-то воздать по справедливости присланным ему книгам — абсолютно для него безнадёжное дело, вернул их редактору.

Наконец, одна газета и вправду приняла от него около дюжины статей и заплатила аванс по паре гиней за каждую, но, совершив такое, мирно почила в бозе через две недели после того, как вышла последняя эрнестова статья. Было очень похоже на то, что все другие редакторы предвидели, что их бизнес придёт в упадок, если они вступят в какие бы то ни было отношения с моим крестником, и потому его сторонились.

Я ничуть не жалел о том, что у него ничего не вышло с периодическими изданиями, ибо писать для журналов или газет — плохая выучка для того, кто ещё может замахнуться на литературу более непреходящего характера. Молодому автору необходимо больше времени для размышлений, чем позволяет работа постоянного корреспондента ежедневной или даже еженедельной прессы. Сам же Эрнест очень расстроился, выяснив, насколько он не продаваем.

— Ну конечно, — сказал он мне, — будь я породистой лошадью, или овцой, или чистопородным голубем, или вислоухим кроликом — меня продать было бы легче. Если бы я был пусть даже собором в колониальном городе, и то люди давали бы мне что-нибудь, а так я никому не нужен. И вот, будучи теперь опять здоровым и отдохнувшим, он решил снова открыть мастерскую, но я, разумеется, и слышать об этом не хотел.

— На что мне сдалось, — сказал он мне однажды, — быть тем, что называют джентльменом? — И его тон был почти гневен. — Что принесло мне это положение джентльмена, кроме того, что мне от этого ещё труднее лгать и обманывать, а меня обманывать ещё легче? Оно просто изменило способы меня надувать, только и всего. Если бы не ваша доброта, сидел бы я сейчас без гроша. Слава Богу, хоть детей устроил.

Я упрашивал его подождать ещё немного и не открывать мастерской.

— Это положение джентльмена, — сказал он, — принесёт оно мне когда-нибудь деньги? А что-нибудь другое — принесёт ли мне что-нибудь другое такой покой, как деньги? Говорят, богатые вряд ли входят в царство небесное. Входят, Бог свидетель, входят; они, как струльдбруги; они живут, и живут, и живут, и счастливы ещё много-много лет после того, как вошли бы в царство небесное, если бы были бедны. Я хочу жить долго и растить детей, если только буду знать, что им лучше от того, что я буду их растить; вот чего я хочу, и поможет мне в этом совсем не то, чем я занимаюсь сейчас. Быть джентльменом — это роскошь, которая мне не по карману, и поэтому она мне не нужна. Пусть лучше я пойду обратно в мою мастерскую и буду делать для людей то, чего они от меня хотят, а они будут платить мне за то, что я это для них делаю. Они хорошо знают, чего хотят и что для них хорошо, — лучше, чем я могу им это объяснить.

Отрицать логичность таких построений было трудно, и если бы все его перспективы ограничивались только тремя сотнями фунтов в год, что он получал от меня, я бы посоветовал ему идти и открывать мастерскую прямо завтра утром. А так я тянул время и чинил препоны, и успокаивал его от раза к разу, как только мог.

Само собой разумеется, он прочитывал книги мистера Дарвина сразу же по их выходе, и воспринял теорию эволюции как символ веры.

— Я сам себе кажусь, — сказал он однажды, — той гусеницей, которая, если ей помешать плести свой гамак, должна начинать всё с самого начала. Пока я катился вниз по социальной лестнице, всё было нормально, и я зарабатывал бы деньги, если бы не Эллен; а когда я стараюсь работать на уровне повыше, я терплю полный провал.