Амадо Эрнандес - Хищные птицы

Итак, с бриллиантами и другими драгоценностями было покончено. Но Мандо предстояло еще завершить другие дела. Прошло уже более двух лет, как он покинул Филиппины. В каждом городе, куда он приезжал, его ожидало письмо от Магата с подробнейшим отчетом о делах газеты и о важнейших событиях на родине. События эти не радовали: выросла безработица, почти по всем провинциям прокатились крестьянские волнения. Судя по одному из писем, дела на асьенде Монтеро шли из рук вон плохо, отношения между арендаторами и доном Сегундо обострились до предела. Пастор был отстранен от должности управляющего и вместе с дочкой перебрался на свой крохотный участок. Старик держится молодцом и целиком и полностью на стороне крестьян. Пури шлет ему привет и благодарность за открытки, которые получает регулярно. Тата Матьяс здоров и по-прежнему читает каждый выпуск, сурово критикуя при этом всех и вся. В последнем письме содержалась просьба поскорее приобрести ротатор и некоторое другое оборудование для газеты. В конце стояла приписка: «И еще ты всех нас очень обрадуешь, если сообщишь, когда думаешь возвратиться домой».

Когда он вернется? Это зависит не только от него, он вовсе не тратил времени попусту, если, конечно, не считать парижских развлечений. До встречи с Долли ему удавалось противостоять всем соблазнам, хотя — и это он видел на примере филиппинских студентов в Европе и Америке — это было весьма нелегко. Он открыл счета в двух нью-йоркских банках еще на шесть миллионов долларов. Кроме того, ему удалось сделать крупные вложения в акции солидных корпораций, для чего потребовалось перевести часть капиталов из Испании и Англии. Он стал крупным дельцом. По совету миллионерши сеньоры де Моска, Мандо купил почти на два миллиона долларов акций нефтяных и сталелитейных компаний, поскольку дивиденды от таких вложений — и это ему наглядно продемонстрировала супруга полковника — были куда выше, нежели от помещения капитала в банки. Теперь для Мандо настало время подводить итоги своей деловой активности в разных странах Европы и в Соединенных Штатах Америки.

В Соединенных Штатах Мандо понравилось далеко не все, хотя его восхищали большие достижения американцев во всех областях жизни. Но тут, может быть, в большей степени, чем в любой европейской стране, была видна и изнанка жизни, разительнее были контрасты. Остро чувствовалась, например, расовая дискриминация. У «цветных» в Америке была совершенно иная жизнь, чем у белых. Они были лишены прав, которыми пользовались белые в армии, на заводах, в профсоюзах и школах. Они подвергались дискриминации в общественном транспорте и в увеселительных заведениях. В газетах Мандо неоднократно читал о кровавой расправе над неграми в период избирательной кампании на Юге.

В Вашингтоне Мандо довелось присутствовать на конгрессе ветеранов войны. Почти все выступавшие с возмущением говорили о расовой дискриминации негров, даже ветеранов. Конгресс проходил в одном из вашингтонских театров. Сидя как-то в фойе, Мандо просматривал программу конгресса и обратил внимание на объявление, в котором говорилось, что делегатов обслуживают несколько ресторанов, отелей, баров и кинотеатров, не имеющих позорных вывесок «Только для белых!». Кто-то слегка похлопал его по плечу:

— Не узнаешь, парень?

Обернувшись, Мандо увидел высоченного негра. Преодолев растерянность, охватившую его на какую-то долю секунды, Мандо сразу же узнал Стива, негра, одним из первых высадившегося с группой разведчиков на побережье Лусона, чтобы подготовить встречу десанта американских войск. Они подружились еще тогда, во время первой встречи. Мандо не уставал дивиться храбрости, силе и доброте этого огромного человека, который всегда готов был прийти на помощь любому, взвалить на свои плечи любой груз, никогда не отказывался от самой трудной и самой грязной работы.

— Как поживаешь? — Мандо обеими руками обхватил большую ручищу приятеля.

— Собачья здесь у нас жизнь. — Улыбка не могла скрыть печали, сквозившей в его взгляде.

Мандо недоумевал:

— Почему же герой войны живет, как собака, в этой богатой стране?

— Медаль-то у меня есть. Это правда, — со вздохом проговорил Стив, — да что толку? Разве медалью прикроешь черную кожу? Помню, когда министр повесил мне медаль на грудь, я захотел отметить это событие и прямиком отправился в ресторан. «Поем, думаю, по-человечески, хоть раз в жизни». Но не тут-то было. Швейцар остановил меня, правда, довольно вежливо, но все-таки остановил. «Извини, парень, — сказал он мне, — но твоя кожа не может служить пропуском в наше заведение». Я, конечно, понимаю, что он здесь ни при чем: ему приказали, но мне-то от этого не легче.