Амадо Эрнандес - Хищные птицы

— У меня есть вопрос, — заявил сенатор Ботин. Оратор кивнул в знак согласия.

— Уверены ли вы в том, что филиппинизация розничной торговли поможет исцелить все эти ужасные язвы нашей экономики? Или эта мера с точки зрения ее эффективности может лишь уподобиться припаркам мертвому?

— Ваш вопрос, сенатор, вполне уместен, и я хотел бы ответить на него поподробнее. Тот факт, что наша розничная торговля оказалась в руках иностранцев, безусловно, свидетельствует о более серьезном внутреннем заболевании. То же самое можно сказать и о безработице, и о нищете, и о всеобщем недовольстве. Они как кровоточащие раны на теле народа. Повязки со снадобьями на такие раны способны принести лишь временное облегчение, но я не говорю, что на этом и следует закончить лечение. Если потребуется операционное вмешательство, то со временем мы к нему прибегнем.

— Можете ли вы указать ту болезнь, которая является причиной нашего пагубного экономического состояния? — задал свой следующий вопрос Ботин.

— Думаю, это ни для кого не секрет, — не задумываясь ответил Маливанаг. — Я имею в виду колониализм и его последствия. В течение четырехвекового иноземного господства на Филиппинах коренное население выступало по преимуществу в роли дровосеков и водоносов. Достоинства и таланты наших соотечественников в расчет не принимались, иностранные владыки видели в них только слуг. Та же самая картина наблюдается и в экономике. У нас в стране в первую очередь развивались отрасли, отнюдь не жизненно важные для филиппинского хозяйства. Готовая продукция ввозилась из-за границы и продавалась у нас по самым дорогим ценам. Когда же что-нибудь продавали филиппинцы, то за их товар иностранцы платили самую мизерную сумму. Отсюда и все наши трудности — и безработица, и нищета, и недовольство. И национализация, безусловно, способна решить эти проблемы лишь частично. В заключение я прошу господ сенаторов единогласно одобрить этот законопроект, — закончил Маливанаг жарким призывом свою речь.

— Одобрить! Одобрить! — неистовствовала галерея.

Не успел Маливанаг сойти с трибуны, как сенатор Баталья крикнул с места:

— Одобрение законопроекта при отсутствии кворума равносильно фальсификации!

Кворума действительно не было, к тому же сенаторы порядком проголодались. Поэтому голосование отложили.

— Все делается для того, чтобы иностранцам у нас жилось еще лучше, — не удержался от замечания кто-то из мелких лавочников на галерее.

Молодой статный человек в строгом сером костюме английского покроя, в белой сорочке с синим в серебряный горошек галстуком, оттенявшим смуглую кожу лица, спросил себе в парижском отеле «Ритц» двухкомнатный номер с ванной. В одной руке молодой человек держал небольшой портфель, в другой модную шляпу с узкими полями. Он бегло говорил по-английски. Администратор обратил внимание на ослепительно белые зубы нового постояльца и пересекающий щеку красноватый шрам. «Чем же это его так полоснули?» — подумалось ему невольно. И еще он обратил внимание на темно-зеленые очки. В регистрационной книге значилось имя постояльца: «Мандо Пларидель».

— Мандо Пларидель… — вслух прочел администратор. — Мексиканец? — спросил он, протягивая гостю ключ от номера.

— Нет, — живо откликнулся тот, — филиппинец.

Администратор с интересом оглядел его еще раз: он мог безошибочно отличить китайца от японца, а с филиппинцем встречался впервые.

Лифт быстро доставил Мандо на третий этаж. За ним следом явился бой с чемоданами. Стремительное путешествие из Лондона в Париж завершилось. Всего час провел он в полете, потягивая мартини и листая английские журналы. Не успел скрыться из виду английский аэродром Кройдон, как промелькнул Ла-Манш, и самолет уже совершал посадку в парижском аэропорту Ле-Бурже. Таможенные формальности не отняли много времени. Никто не рылся в его чемоданах, ни о чем не расспрашивал. Дело ограничилось заполнением таможенной декларации. Французы искренне удивлялись, впервые встретив туриста из далекой страны. Его доброжелательно приветствовали по-английски: «Добро пожаловать в Париж!»

Обменяв доллары на франки, Мандо взял такси и попросил отвезти его в гостиницу «Ритц». Бросив чемоданы в спальне, он принял ванну, переоделся и заказал ужин в номер. Шел седьмой час вечера. В ожидании ужина он достал дневник, в котором регулярно вел записи на протяжении всего путешествия, и присел на софу. Перелистывая страницу за страницей толстой книжицы, он мысленно возвращался в города и страны, оставшиеся позади. На новой страничке Мандо поставил дату и время прибытия в столицу Франции. После ужина он решил пройтись по вечернему городу, не без основания полагая, что, красивый днем, ночью он станет еще прекрасней.